Целый месяц в Лондоне

      Том падает. Выбежав из квартиры, он по инерции, пытаясь убежать от увиденной картины, сбегает по лестнице. Документы напрочь вылетают из головы. Томас спотыкается о колесо кем-то оставленного велосипеда, спотыкается о свои мысли, бегущие в голове даже быстрее, чем он. Рисунок, ключи, запах капучино.       Очень смутный и непонятный вечер. Воспоминания пролетают, как кадры старого кино, и потом возвращаются к только что увиденной картине. Брак режиссёра. В голове сумбур такой, что мужчина теряется, и падает в собственное непонимание. Увязает в нем. В голове снова и снова прокручивается кадры, потом резко останавливаются. И все сначала. Будто программа вновь и вновь натыкается на недочет в системе знаков и начинает вечный перезапуск. Коленки, рисунок, кухня… Ошибка. Перезапуск. Кровь, капучино, ТыВсеНеТакПонялТом. Ошибка. Ошибка, ошибка, ошибка…       Том все ещё пытается подняться. Пытается понять, что ему так претит, что заставляет болезненно хмуриться, в напряжении сжимать и разжимать руки, следя за каждым движением пальцев в попытке отвлечься. Том все ещё боялся осознать, что его представление о девушке — это только его представление, а ещё есть реальность. Она не ребёнок. Все нормально, Том, так и должно быть. Ты просто оказался не в то время, не в том месте.       Но ролики, рисунок, эта чертова милая улыбка никак не хотят вязаться с тем, что он видел собственными глазами. Тут его фантазия предательски показывает, что там скорее всего происходило до его прихода. Мозг подсовывает картину голых ног, еле прикрытых полами длинной рубашки, острые коленки с парой оставшихся царапин. Ножом проскальзывает мысль, что, возможно, там совсем недавно появились совершенно другие царапины. Его мир кровоточит, сумбур внутри завязывается в узел и никак не хочет отпускать.       В таком состоянии Том выходит на улицу. И ему нечего сказать вопросительно смотрящему на него Александру.

Нет, Алекс, твоя сестра не натворила ничего предосудительного…

Нет, у меня нормальное выражение лица…

— Все нормально, Алекс, — улыбка все равно выходит немного напряженной, — думаю, я просто немного не вовремя зашёл.

Не в то время.

Не в том месте.

***

Улицы ломались.

      В каком-то затуманенном бреду Том брел по ночной Вольтер-стрит. Мир вокруг ломался, взрывами пробирался под кожу, оставляя после себя лишь разруху и хаос. Мысли взрывались вслед, задымляя сознание. Впереди дорога в никуда. Многие люди могли бы сказать, что там, впереди, светлое будущее, но Том видел лишь мрачное прошлое, которое тащило обратно, не давая сделать лишнего шага. Сдавливая железными тисками грудную клетку, каждый раз причиняя боль при вздохе. Треск стекла въедается в сознание, прорываясь сквозь плотный комок боли, заполнивший Тома, перекрыв все солнце, все надежды и мечты. Том спотыкается. Валится, обессилев разом. В ладони впивается боль, и Том даже не понимает, откуда она — из какого-то далекого мира, или изнутри. Она прорывается, скребется внутри острыми когтями, пытаясь разрушить клеть, что мужчина строил годами. Воспоминания зацикливаются, захватив разрушенный мирок Тома. Но он не двигается. Не делает никаких попыток, чтобы подняться. Выпорхнуть из бездны, что поглотила его душу, сделав огромную дыру, сквозь которую ничего не разглядеть. Какой парадокс… Никаких движений. Только мысли с бешеной скоростью пролетают одна за другой, давя на виски.

      Удар… Удар… Удар…

      Сердце колотится со страшной силой, выбивая ребра, проникая в самые отдаленные части тела. Тому казалось, что оно даже на кончиках пальцев. — Томас!       Эхом раздаётся голос, как будто в вакууме, ударяясь о стенки сердца, которое не понимало. Том ничего не понимал, и мир ломался. Сколько бы ты не пробовал, ты все также н е с ч а с т л и в. Ты не для этого мира, который разрушается с каждым твоим шагом, Том.

Беги, Том!

      Но Том как будто разбился вместе с реальностью, которая погребала его под собой. Он задавлен, ребра еле сдерживают прорывающийся крик. Беги, Том… Но я н е м о г у! Только не так! Боже, нет!       Том всхлипывает, зарывается рукой в мокрые от дождя волосы. Мир плачет за него. Капли дождя скатываются по лицу, смешиваясь вместе со слезами, которые скользили по щекам. Зато так было не стыдно. Перед собой не было стыдно за то, что он дал волю эмоциям. Это всего лишь дождь, не более. Но если бы кто-то пробрался внутрь к Томасу, открыл завесу его боли, которая буквально разрывала его сейчас, то он ужаснулся бы. Никогда Том не чувствовал себя хуже. Над головой взорвала небо молния, осветив несчастного человека, которого жизнь поставила на колени своей несправедливостью. Вся одежда была насквозь мокрая, но Томасу было все равно. Ему теперь было все равно. Мужчина посмотрел на свои ладони. Сотнями путями там отпечаталась его жизнь и судьба. Сейчас они изрезаны, словно в наказание за лишние надежды. Дождь смывал кровь, смывал его смысл, а Том лишь смотрел, как его мир растворялся в воде, проникая под кожу вместе со стеклом. Том не может подняться. Ночной город поглощал ещё одну жизнь…

***

      На Лондон начали надвигаться сумерки, заставляя людей спешить по домам к своим близким. Город был похож на огромный муравейник — каждый бежал по своим делам и своим маршрутом, пытался успеть всюду, при этом никого не сбив. Солнце ушло за горизонт, но на улице все еще можно было разглядеть что-то дальше своей вытянутой вперед руки. После дождя всегда становится темно, холодно и противно. Никто не хотел пробыть под дождем лишней секунды, и только девушка, чьи волосы были скрыты большим капюшоном, промокшим насквозь, как и она сама, отреченно шла по длинной аллее в парке.       Мои мысли были далеко-далеко, за пределами этого города. Даже нельзя сказать, что мысли были. Их наоборот не было, а присутствовала лишь пустота. Пугающая пустота. В душе, или на том месте, где она должна быть, сейчас сжимался огромный колючий комок, который все сильнее стягивался, но в то же время его шипы впивались в разные уголочки моего внутреннего мира. Я была обижена. Обижена на брата за то, что он опять посмел поднять на меня руку и повысить голос, была обижена на Томаса за то, что тот рассказал какую-то небылицу Алексу, за то, что пришел не вовремя, обижена на этот мир, на себя. Всю жизнь я старалась не опускать руки и не падать духом. Я всегда могла найти выход из любой неприятной ситуации, выбраться из любой задницы мира, но сейчас совершенно не знала, что делать и куда идти. Мир вокруг меня исчез, превратившись в сплошную пустоту. На город потихоньку опускалась ночь. Я дошла почти до конца парка и присела на одну из лавочек, подогнув под себя ноги и обняв их руками. Сердце глухо ударялось о ребра и отскакивало обратно. Пристроив подбородок на коленях, я уставилась невидящим взглядом вперед. На тот момент мне показалось, что мир задержал воздух в легких, и стало так тихо, что было слышно мое сбивчивое дыхание и неравномерный стук сердца. Не выдержав напористости воздушного шара внутри себя, я позволила паре одиноких слезинок скатится с щеки, но спохватилась и вытерла их рукавом грязной толстовки, судорожно вздохнув. Рядом был фонарь, который еле-еле дотягивал до моей лавочки, немного облизывая носки промокших кед. Вдруг безликая темная фигура предстала на фоне фонаря. Она была похожа может на дьявола в черном одеянии, а может и на ангела с божественным светом позади. — Т/И?       Знакомый голос. Мне удалось уловить нотки тревоги в голосе говорящего. Вовсе не хотелось поднимать голову и что-то отвечать или спрашивать. Когда мужчина опустился на корточки передо мной, я окончательно удостоверилась, что это был он… Томас. — Что ты тут делаешь? Почему не берешь трубку? Алекс уже с ума сходит, — произнес Том из темноты, и его слова долетели до меня облачком пара.       В ответ мужчина услышал тишину и лишь мое прерывистое дыхание, что явно ему не понравилось и даже обеспокоило. — Т/И, — пытаясь заглянуть мне в глаза, позвал Хиддлстон.       Мне совсем не хотелось смотреть на него, но почувствовав пристальный и даже суровый взгляд на себе, я все-таки медленно подняла голову. Я была более чем уверена, что мой «фонарь» под глазом сияет намного ярче, чем до этого, плюс кровь из носа, наверняка, была размазана по всему лицу, а образ мой дополнял почти зажившая ссадина на брови от брата. В следующую секунду Томас поймал мой взгляд, и я увидела, как его зрачки расширились. В его глазах был ужас и непонимание. Он непреднамеренно отшатнулся от меня и, чтобы не упасть, ему пришлось подняться на ноги. Теперь он смотрел на меня сверху вниз в свете тусклого фонаря. Только сейчас мужчина смог заметить, что моя одежда была ничуть не лучше лица. Проводив Тома взглядом, я снова положила подбородок на коленки и ответила ему тихим и, в какой-то мере, безразличным голосом: — Как видишь, я тут сижу. Телефона у меня больше нет, как и камеры.       Хиддлстон, как мне показалось, все еще стоял с чуть приоткрытым ртом и не мог сказать слова. Просто не мог подобрать их. Когда он «ожил» и сел рядом на лавку, я сразу же пожалела о том, что не сбежала в первую же секунду встречи. Нетрудно было догадаться, что последует за этим. Надо как-то отвязаться. — Ну, чего тебе от меня надо? — сказала я с ноткой все еще оставшейся обиды. — Почему ты убежала из дома, как ты вообще тут оказалась?! — возмутился Том. — Да так, какие-то гопники решили отжать у меня телефон и камеру, — равнодушно выдала я. — Ладно телефон, а вот фотоаппарат жалко. Спасибо, что я смогла отыскать карту памяти, которая оказалась целой. — Нужно пойти в полицию, написать заявление, что-то делать надо в конце концов! — яростно произнес Томас. — Со мной все в порядке. Оставь меня в покое, иди уже, куда шел, — начиная злиться еще больше на Томаса, почти выкрикнула я. — Никуда я не уйду, ты еще не поняла? Поднимайся, я отведу тебя домой, — Томас встал напротив меня и протянул руку. — Что ты пристал? Итак уже много сделал… — я сглотнула, вставший поперек горла ком, и инстинктивно потрогала шрам около виска.       Наступило молчание. Том, кажется, понял, что я имею в виду, но вопросов задавать не стал. Сейчас в его голове шло активное переваривание информации и сопоставление услышанного. Мужчина шумно выпустил воздух из легких и сказал очень мягким и тихим голосом: — Пойдем…       Не желая сдаваться, я сжалась поплотнее, ибо руки мои совсем закоченели, и кинула ему: — Сам иди.       Томас горько усмехнулся и провел рукой по подбородку. Я, заметив его движения краем глаза, в непонимании оторвала голову от коленок и посмотрела прямо в его глаза. Зрачки были чуть больше, чем следовало бы, а его радужка отливала серым мрамором, чем заставила меня долго не отрываться от них. Возле глаз залегли морщинки, и Томас с улыбкой ответил на мою колкость: — Не заставляй меня нести тебя на руках.       Внезапно, от его теплого взгляда и у меня на душе чуток потеплело, но не до такой степени, чтобы я смогла забыть обиду на Тома. Уже более спокойно и вдумчиво я ответила, что не пойду к себе домой. — Мы не пойдем домой, если ты не хочешь. Пойдем в другое место, — забирая мой рюкзак с лавки и поднимая потихоньку за локоть, сказал Хиддлстон.       Не знаю, что тогда мной овладело: понимание того, что мне некуда больше идти и негде ночевать, или очарование Томаса и его энергия, которая плескала от него во все стороны, но я пошла. Я встала с лавки и отправилась за едва ли мне знакомым человеком, при этом доверяя ему себя. Мне казалось, я слышала, как сильно бьется его сердце и как глубоко он вздыхает, но тогда мне только хотелось верить ему. Верить, что он меня не обманул, как глупую девчонку. Ночь уже полностью завладела Лондоном, но город еще не спал. Чем ближе мы шли к дороге, тем громче становился гул машин и мелькание фар. Дождь стих и люди преспокойно прогуливались вместе со своими питомцами, вторыми половинками или в одиночку. Я шла чуть позади Тома и разглядывала его спину. В какой-то момент мне показалось, что мимо проходящий молодой человек пялится на мое лицо, поэтому я поспешила посильнее надвинуть капюшон, а затем и вовсе опустила голову, видя только ноги впереди идущего Томаса. От его зоркого взгляда, который он изредка бросал через спину, не ускользнуло и это. Томас сдвинул брови и чуть коснулся своими тонкими пальцами ворота водолазки, который в моменте начал его душить, словно тиски.

Может сбежать от Томаса?

      Я внезапно остановилась, как вкопанная, чем вызвала удивление у мужчины, сопровождающего меня. — Всё хорошо? — взволнованно спросил Томас и сдвинул брови к переносице.       А я не знала, что ему сказать. Мысли спутались в клубок, который, как мне показалось, не имел конца. — Я… мне нужно… идти, — промямлила я и вытянула руку вперед, чтобы Хиддлстон отдал мне мой рюкзак, в котором, по сути, уже ничего и не было. — Отдай мне рюкзак.       Томас не пошевелился, а выражение его лица изменилось с тревожного на удивленное. — Пожалуйста! — добавила я и сделала шаг вперед, все так же настойчиво держа руку. — Нет, — просто ответил Томас и развернувшись на каблуках пошел дальше.       Я такого не ожидала, поэтому так и осталась стоять с открытым ртом, не сумев произнести и слова. Томас играл со мной? Чего он пытается добиться? Куда ведет? Он начинал меня раздражать своей странностью и какой-то скрытностью. Гонимая любопытством и нежеланием расставаться с моим любимым рюкзаком, я все же пошла дальше за Томом, который уже улыбался себе под нос.

***

      Спустя минут десять я уже в полном недоразумении стояла на пороге квартиры. Нет, не своей. А скорее всего ЕГО квартиры. — Проходи, — любезно пригласил Томас, заходя следом и закрывая дверь на ключ, попутно включая свет в прихожей.       Я встала на пороге и ждала пока Томас посмотрит на меня, но тот как ни в чем не бывало начал скидывать верхнюю одежду и развешивать ее в шкафу. — Объяснишь? — не выдержав, спросила я требовательным голосом, на что получила бессмысленно выкинутую фразу по типу: «Это моя квартира». А то я не заметила. — Разувайся, проходи. Наверное, захочешь для начала в душ? Он вон там, полотенца на полке — указав ладонью на светлую дверь в ванную, Томас куда-то умчался широким шагом.       Руки слегка тряслись, а тело подрагивало от холода или же от волнения, не знаю. Я быстро скинула грязные кеды и поставила их поближе к двери, ибо стало стыдно, что я тащу такую грязь в чистую квартиру. Впрочем, я сама была как грязь, ибо по-другому мой вид нельзя было описать. Несмелыми шагами я потихоньку пошла вглубь квартиры. Сняв капюшон с головы, я рукой немного разгладила волосы, чтобы они совсем уж не торчали в разные стороны. Томас внезапно появился из-за угла с какими-то вещами. Когда его взгляд остановился на моем лице, Том ахнул, а я, пристыженная тем, что выгляжу слишком неподобающе, быстро отвернулась к стене. — Н…не переживай, я просто... — Том протянул мне вещи, что держал в руках, а потом поспешил удалиться, чтобы, по крайней мере, не смущать меня. Со скоростью света я залетела в ванную комнату и закрыла по привычке дверь на щеколду, при этом попутно швырнув полотенце и какие-то вещи, что дал мне Томас, на полку и, буквально, грохнулась на пол, закрыв лицо руками. Немного угомонив свой сердечный пульс, я скинула с себя грязную одежду и заглянула в зеркало. Ну и кошмар.       Я залезла под теплые струйки воды, и по ванне сразу же побежали разводы грязи и крови. Мне внезапно стало так хорошо, что я подставило лицо под водопадик и закрыла глаза, время от времени морщась, когда вода попадала на ссадины. Спустя несколько минут я робко вышла из ванны в бежевой толстовке и темно-зеленых теплых штанах (что очень странно, ибо откуда у Томаса женская одежда?), мокрые после душа волосы рассыпались по спине. — Выглядишь отлично, — Томас выглянул из-за угла и улыбнулся уголком рта. — Вижу, тебе подошли вещи моей сестры. Ну конечно, его сестры: Эмма и Сара. Как же я могла про них забыть? — Эмма приезжала пару дней назад и забыла вещи у меня на полке, но думаю она не будет против, если ты ими воспользуешься.       Я вымученно улыбнулась и прошептала слова благодарности, на что Том кивнул головой, в знак того, чтобы я направлялась за ним. Пройдя по небольшому коридору, я оказалась на светлой просторной кухне. Внезапно, ссадина напомнила о себе и, поморщившись, я коснулась ее двумя пальцами. — Том, — мужчина обернулся на мой голос, — ты не мог бы… Мне бы что-нибудь для…       О, боги, мой мозг опять начал отключаться в ходе беседы, поэтому я только смогла указать пальцем на синяки. — Ох, ну, конечно, я сейчас, — Хиддлстону хватило и этих нелепых движений, чтобы понять, что мне нужно, и тот умчался в одну из комнат. Я тем временем пристроилась на стульчике за небольшим столом и окинула взглядом кухню. Прибежал Том уже с ватой и баночкой с булькающим внутри содержимым. Он сел напротив и положил все рядом на стол.       — Извини, зеркала маленького нет, — он замялся и стал открывать баночку, по-видимому с перекисью, а потом налил немного на кусочек ваты. — Ты не против?       Не успела я что-то ответить, как Том приложил вату к яркому шраму на скуле. От неожиданности и внезапного холодка, который меня коснулся, а так же от неприятного пощипывания перекиси я вздрогнула и схватила Томаса за руку, не давая тому прикоснуться больше. — Ауч!       Том сам болезненно сморщился и посмотрел на мою руку, которая все еще держала его за запястье. — Прости, я буду аккуратнее.       Я быстро одернула руку и опустила глаза в пол, но Том не дал наступить тишине. — Так, ну, а теперь я внимательно слушаю, — произнес Томас с нажимом на последнее слово, продолжая обрабатывать мои щедрые подарки от незнакомцев. — Что? — непонимающе вскинула брови я. — Твой рассказ о том, что произошло. От начала и до конца.       Глубоко вздохнув, я быстро пораскинула мозгами по поводу того, что мне делать: рассказывать или не рассказывать? С одной стороны, он может все-таки доложить брату где я, что случилось, что камеру разбили вдребезги, а ведь она была подарком на Новый Год, но, с другой стороны, я могла спросить про тот разговор с братом. Что же Томас все-таки наговорил ему? — Ну… Я сбежала из дома рано утром, пошла гулять, сделала пару фоток, обнаружила, что забыла кошелек, познакомилась с не очень воспитанными людьми, которые оставили мне это и это, — быстро протараторив, я попутно показала на синяки около глаза и на правой щеке.       В глазах Томаса было сочувствие и тревога. Он походил на маленького щеночка. — А это откуда? — спросил Хиддлстон, прикасаясь к разбитой брови.       Я усмехнулась, но в этой моей усмешке не было ни капли радости. Я ответила ему, смотря прямо в глаза, чтобы не пропустить его реакцию на мои слова. — А это… Считай, что к этому ты сам приложил руку.       Вот оно! То, чего я ожидала. Глаза Томаса стали похожи на два больших блюдца, а рот приоткрылся то ли в попытке что-то сказать, то ли от неожиданности. — Я…что? — Хиддлстон безнадежно пытался что-то выдавить из себя. У него не выходило.       На лице просто застыло такое непонимание и удивление, что я готова была взять все свои слова обратно. Можете считать меня ужасным человеком, но я слишком хорошо понимала, что если бы не Томас, то ничего бы этого и не было: никаких шрамов, побегов, разбитой камеры и этих изумленных глаз. — После того, как ты наплел какую-то чепуху моему братцу, мне последовал выговор, причем не только словесный, как видишь, — я повернула голову боком, чтобы «соучастник» происшествия мог в полной мере насладиться своими деяниями. — Это Алекс? Он тебя ударил? — мне казалось, что у Тома сильнее забилось сердце, но внезапно, я вспомнила тот чертов вечер, когда все произошло, и пламя ненависти загорелось по отношению к Томасу. Глаза мои сверкнули, и я вскочила со стула, чуть было не опрокинув его. — Доволен, да? Что ты ему тогда наговорил?! Что пришло в твою глупую голову? Отвечайте, мистер Хиддлстон! — не знаю, что на меня нашло, но я с криком набросилась на бедного Томаса, который сейчас, буквально, жался к столу. — Что же ты молчишь? Стыдно стало за то, чем это обернулось?!       Эмоции полностью захватили меня, терзая изнутри, а мысли вернулись полностью во вчерашний день, воспроизводя все покадрово. Что-то больно защемило в груди, и я отвернулась. Слезы потекли по щекам, обжигая кожу, покрытую ссадинами и царапинами. Квартира поплыла перед глазами, а голова закружилась, но внезапный приступ ярости пропал. Развернувшись к Томасу со все еще слезящимися глазами, я спросила тихо, но настойчиво: — Что ты сказал моему брату, Томас? За что он меня так?!       Хиддлстон встал со стула и, немного подрагивая всем телом, ответил, глядя прямо в мои глаза: — Я сказал, что не нашел документов на столе. И я пытался задержать его разговором, чтобы… — он замялся, подбирая нужное слово, — …чтобы твой парень успел одеться и уйти. — Он мне не парень! — выкрикнула я, не особо вдумываясь в смысл слов, сказанных Томом. — Мы забежали ко мне, чтобы после ливня переодеться.       Наступила пауза. Долгая пауза. Мы оба, как показалось на тот момент, поняли, что оказались настолько глупы, и нам стало стыдно. Теперь все складывается. Все кусочки непонятной картинки соединились в одну. Вероятно, брат заметил Скотта, впопыхах одевавшегося и спешащего по лестнице от моей квартиры, а Том… Томас подумал, что Скотт — мой парень. О чем же он еще подумал? Но мне было уже как-то не до этого. Как глупо получилось, в какой бред все превратилось. Я чувствовала, что меня сейчас разорвет на кусочки от чувств, переполнявших меня. Мне было невероятно стыдно перед Томасом, до боли в сердце стыдно. А когда тот стоит прямо передо мной и смотрит виноватыми глазами, вообще хотелось испариться в одно мгновение. — Том. Боже, прости меня… я… я ведь…       Ох, эта женская натура.       Я не смогла договорить до конца, как изнутри вырвался глубокий всхлип, и я поспешила зажать рот рукой, но это не особо помогло. Слезы полились градом, а пульс участился до такой степени, что заглушал все другие звуки, отдаваясь грохотом в ушах. Руки задрожали, и по телу прокатила волна мурашек. Как мне тогда нужен был кто-то рядом. Какая-нибудь живая душа, которая все поймет и подскажет, что делать дальше, защитит и направит в правильную сторону. Здесь, в этом чертовом Лондоне у меня не было совершенно никого. Я была одна. Вдруг, по телу пробежала еще одна волна дрожи, но уже от чьего-то прикосновения. По телу разлилось приятное тепло, а в ноздри, даже несмотря на заложенный нос, ударил запах одеколона. Томас решил взять ситуацию в свои руки, причем в самом прямом смысле. Я оказалась в объятиях мужчины, которого обвиняла во всех моих несчастьях, что случились за эти сутки. Но Том не обижался. Он забирал всю мою тревогу и склеивал кусочки души, которая давно начала крошиться. Я уткнулась лицом в его грудь и свела руки за спиной, чувствуя, как спокойствие проникает во все мои дальние уголочки тела. Его сердце билось ничуть не медленнее моего, и я это чувствовала. Рядом с ним мне внезапно стало тепло. И я даже сама не могла себе объяснить, почему мне стало так хорошо. От него просто исходил какой-то яркий свет, свет, который заставлял меня почувствовать маленькое счастье внутри.