Я закрываю глаза и выдыхаю из лёгких воздух.

Я закрываю глаза и выдыхаю из лёгких воздух. Кажется, весь мир потускнел, так нечего больше на него смотреть. Но ничего страшного, я снова раскрашу его яркими красками. Сейчас, ещё чуть-чуть посижу так и построю на руинах новый мир. Я слышу тихий стук в дверь. Нет, он совсем не робкий как могло показаться. Он тихий в надежде, что я не замечу или не услышу. Нет, я слышу. Я так ждал его. — Войдите. Мой голос предательски дрожит. Чёрт, он не должен дрожать у победителя. А я ведь именно он. Я победитель, но не герой. Нет, слишком много крови на моих руках, слишком много чужих слёз и боли, чтобы я мог назвать себя так. Я слышу, как дверь со скрипом открывается, слышу стук каблуков твоих начищенных ботинок по паркету. Ты прихрамываешь. Прости, что выстрелил в тебя, но иначе пришлось бы убить, а я никогда не смог бы этого сделать, но и дать тебе помешать мне я тоже не мог. Слишком долго я карабкался к своей цели. — Вижу, ты тут уже устроился. Твой голос звучит так надменно и гордо. Даже после того как мои войска вошли в твои земли, даже после того как я покорил их и заставил подписать договор, по которому ты принадлежишь мне, а твои люди и города останутся не тронутыми…Ты мой и всё равно мне не принадлежишь. Смешно? — Да, тут удобно. Хорошее кресло. Я открываю глаза. Ох, как я боялся встретиться с твоим взглядом. Он прожигает меня насквозь. Ничего не причиняло мне такой боли как этот твой взгляд. Призираешь, ненавидишь, желаешь уничтожить. Ну, что ж я тебя не виню и не смог бы винить после всего, что натворил. — Зачем ты меня вызвал, Альфред? Убей меня, наори, ударь — только не смотри так на меня! — Я хотел с тобой поговорить. Сейчас. Когда всё кончено. Заставляю себя сесть ровно, но глаза поднимать не смею. Ты стоишь прямо, опираясь на простреленную ногу, но даже не морщишься. Я же знаю как это больно. Ты слишком горд, чтобы показывать свою боль. — Сядь и я начну. И это приказ, – добавляю я, потому, как хорошо знаю, что иначе не сядешь, а я не хочу, чтобы тебе было больно. Обещаю, что потом я прострелю себе ногу, чтобы расквитаться. Ты опускаешься на стул, наверное, ты редко бывал на нём. Если вообще когда-то сидел. Ведь это твой кабинет и я сейчас занимаю твоё место. Ни слова больше не говоришь, ждешь, когда я начну или закончу. Хватит. Не смотри на меня так! — Помнишь, — шепотом начинаю я, но встречая насмешливые нотки в выражении твоего лица, стискиваю подлокотники своего кресла. Как же сложно набраться мужества сейчас, даже начинать эту войну было не так страшно, как рассказать тебе всё теперь. – Помнишь, когда я был маленьким, я обещал тебе стать самым сильным… — Если ты так выполняешь детские обещания. Поздравляю. Ты стал самым сильным. – Ты перебиваешь меня. Прошу, не надо. Иначе я не смогу. – Если ты собираешься поболтать про твоё детство, я пожалуй пойду. Не хочу, чтобы ты уничтожил воспоминания о моём маленьком братишке. – Ты поднимаешься и собираешься уходить. Маленьком братишке? О чём ты говоришь? Вот он я! Перед тобой! Или ты говоришь…? Ах, ну ладно. Просто дай мне немного времени. Сил просить тебя остаться нет, и я просто жестом приказываю тебе сесть обратно. С неохотой, но всё же подчиняешься. — Да, стал. Но ты не дал мне закончить. Я обещал стать самым сильным, чтобы защитить тебя. А потом, чтобы ты признал меня. Хотя бы как равного. Чтобы ты был со мной. Чтобы ты был моим, – что-то сломалось и больше не держит ни единого слова, что так долго я скрывал в себе. — Если ты не понял ещё — я выполнил своё обещание. Я стал самым сильным. Тебе больше ничего не угрожает. Никто не посмеет обидеть тебя. — Никто? А ты? Разве не ты самая большая угроза в этом мире? – Артур, ну зачем? Почему ты так говоришь со мной. Понимаю, что не заслуживаю ничего и упал в твоих глазах, но дай мне закончить. Я умоляю. Я готов на всё, лишь дай мне сказать. — Когда я закончу, можешь взять мой револьвер и пристрелить меня. Он в верхнем ящике стола. Заряжен. Там же бумага о твоей независимости и передачи в твоё правление всех захваченных мной территорий. – Удивление? Неужели я удивил тебя напоследок? Хотя бы больше нет этого холодного взгляда. Спасибо, Артур.— Я продолжу. Я знаю, что твои территории и твоё тело моё, но не это мне нужно. Всё, что мне было нужно с самого начала, чтобы ты больше никуда не уходил. Чтобы я был тебе так же важен и интересен как другие страны. Каюсь, я ревновал. Ревновал каждый божий день, когда ты оставлял меня маленьким. И потом, даже когда я добился независимости, ты не признал меня. Только отвернулся. А я всего лишь хотел показать тебе, что я вырос. Что я тоже что-то значу. Дальше — хуже. Ты пил. Я догадываюсь что ты пил из-за меня, но…Чёрт… Прости, что причинил тогда и сейчас столько боли. Но я не знал, что мне делать и что правильно, а что нет. Я размыл эту черту для себя и двигался к своей цели. Но, что-то я отошел от смысла рассказа. Каждый раз, когда ты напивался — рядом с тобой был Франция. Я не знаю точно, было между вами что-то или нет, но по правде говоря, я ненавидел его. Этот облезлый ловелас ведь мог, что угодно сделать с тобой, пока ты не был трезв. И я этого боялся. Каждый раз, когда видел тебя после похмелья, я вглядывался в твои глаза, пытаясь прочитать в них хоть что-то от того, что было вчера. Потому первый удар был по Франциску. Я замолк. Нет, силы говорить у меня были, но я хотел, чтобы ты осмыслил всё, что я сказал тебе сейчас. — Он был стратегически неверен и глуп. – Ты устало прикрыл рукой лицо, поставив локти на полированный дубовый стол. Не шевелился, казалось, не дышал. Но я знаю, что ты просто думал и я не смел тебе помешать. – Всего раз. После той самой войны за независимость. Тогда я был слишком пьян и дал ему себя утешить… Ненавижу тебя. Слышишь? Хоть ты и мёртв, хоть я и убил тебя своими руками. Но я сделал бы это ещё раз, Франциск Бонфуа. Артур, милый Артур, прости меня, я сам виноват во всём, но прошлого не вернуть. — Прости. – Как же жалко, наверное, сейчас звучит это слово. – Затем был Испания. Ты часто приходил домой расстроенный из-за него. А потом я помню, как ты ликовал, разбив его армаду. Я всё помню. Затем был Япония. Сначала я пытался подружиться с Кику, хотел, чтобы он отвлёкся от тебя. Чтобы этот извращенец не был рядом с тобой. Слишком опасен. Слишком тих. И слишком много твоего внимания отбирает! – Я зол. Очень зол. Снова ревность закипает в моей груди и рвётся кровавая корка на сердце, заставляя алые капли плясать в моих глазах. – С ним пришлось повозиться, но я справился. А затем мне объявили войну. Все. У меня никого не осталось кроме братика Канады, но его ввязывать в это, я не смел. — Потому посадил под замок? – Да, ты действительно начал понимать всё. — Именно так. — Ты стёр полмира с лица земли. Выжег оставшуюся половину. Втоптал столько городов в землю лишь для того, чтобы я признал тебя? Лишь потому, что ты ревновал? – В твоём голосе я слышу стервозность и проблески истерики. Прошу, только не взваливай на себя вину за всё это. Виноват я и только я. — Да. – Я охрип? Всего за несколько секунд мой голос потерял всю злобу. Стал пустым и уставшим. Я действительно очень устал воевать. — Ты даже России бросил вызов… — И победил. Я специально долго готовился к этому. Ставил все эти ракеты и боеголовки. Кстати, если бы не я начал войну или тебя кто-нибудь бы тронул, я бы так же уничтожил обидчика. Пока Иван не успел среагировать, я выжег всю Россию. Дальше было легче. После его поражения многие страны сдались на мою милость… Хотя ты и сам знаешь, что было дальше. — Америка, ты — идиот. Последний кретин! Как тебе вообще в голову могло прийти подобное? Как? – Ты подскочил, заставив меня боязливо вжаться в кресло. Плачешь? Ты плачешь? — Прошу, не надо. Не плачь, Артур, ведь я люблю тебя. Я рядом. Больше не будет воин. Я обещаю. – Как можно быстрее к тебе, обнять за плечи и прижать. Сильно-сильно. К самому сердцу. – Я был готов к последствиям войны. Всё что я уничтожил, я создам заново. Там будут города, там будут леса, там снова будут поля с зелёной травой… Как раньше. — Как раньше? Ты хоть понимаешь, какую ересь сейчас несешь? Ничего не будет как раньше! Тот, кто уничтожил всё — не может любить! Ты мне врешь. Ты сделал всё это ради своего тщеславия. Ради эгоизма. Не для меня, а для себя! Ты непроходимый кретин! Я никогда не прощу тебе того, что ты сделал. — Как жаль. Я действительно сожалею и понимаю, что прощения не заслужил. – Ты обвиняешь меня, колешь словами, но не отталкиваешь. Конечно, ты не можешь принять мою правду, иначе бы ты винил себя, иначе бы было больнее. – Артур, я закончил. Говорить больше нет сил. Я очень устал и хочу спать. Револьвер, если помнишь, в столе. Прошу, если тебе невыносимо моё существование в мире. Если не простишь. Если не хочешь попробовать всё сначала – стреляй, моя любимая Великая Им… Ай-ай-ай… — хватаешь как маленького за ухо и наклоняешь к своему ещё красному от слёз и злости лицу. — Альфред Ф Джонс, я беру этот лист, и ты переходишь в моё подчинение. Любой твой шаг, любое слово, против моей воли – и я пристрелю тебя. Не забывай, что теперь ты враг для всего мира. И не смей больше сидеть в моём кресле. – Ты говоришь грубо и холодно, но я вижу твои глаза, вижу, что ты хочешь дать мне шанс, а может, просто хочешь прибрать к своим рукам весь мир и меня в том числе, но знаешь что? Я счастлив, что пробуду с тобой, ещё хотя бы день. Ухо болит и горит, от того как ты его немного вывернул, но это ничего, это ничто по сравнению с тем, что ты позволил мне остаться. Возможно, ты когда-нибудь простишь своему дурачку-Америке то, что он наворотил. А раз у меня есть хоть малюсенький шанс на прощение, я буду за него цепляться.