Мой волк

Уже тогда я понял, что он волк. Когда прячась за высокой сосной в жаркий полдень, впечатываясь в ее жесткую кору, пачкая щеки липкой смолой, почти не дыша, следил за его домом. Он готовил мясо на открытом огне, и запахи, поднимаясь высоко в небо, через несколько мгновений падали на меня тяжелой ароматной волной, придавливая таким ужасным чувством голода, что не было сил двинуть ни рукой, ни ногой. Он неторопливо - ни одного лишнего движения - двигался по двору. Доставал из огня уже готовые куски, готовил сырые для новых порций. А я, глотая слюну, терпеливо ждал, когда же он скроется в доме или отойдет на приличное расстояние, чтобы одним прыжком долететь до его двора, схватить, оторвать, украсть эти пахнущие кровью, или горячие, только с огня куски; бросить их за пазуху, и, отбежав достаточно далеко, впиться, рвать зубами, от удовольствия зажмурив глаза и тихонько поскуливая. Уже несколько дней я ничего не ел, кроме украденной краюхи хлеба. Но она так быстро закончилась, что только колющие сухие крошки в карманах напоминали о ее существовании. Я скитался по лесу, не выходя и не подходя близко к домам. Я научился по запаху и быстрому осмотру определять, держат ли хозяева собаку. Я умел терпеливо ждать ночи, чтобы залезть в сарай и тихо, без шума, в темноте, почти на ощупь, найти припрятанные там скудные запасы. Иногда я забирался в дом и, открыв посудные шкафчики, лихо сгребал все, что там было: крупы, соль, сахар - все подряд. Я не брезговал ничем. Однажды, пришлось выпить молоко, налитое для кошки, пока та сидела рядом и внимательно, с материнской жалостью и нежностью, глядела на меня, жадно хлюпающего и лакающего ее угощение. Спал я в лесу, набросав побольше сухой хвои, свернувшись клубочком, словно дикий одинокий звереныш. В такие часы я жалел себя и, чувствуя приближение слез, начинал себе рассказывать волшебные и дивные истории. В них я всегда встречал человека, который кормил меня, поил и жалел. Который был ласков со мной, и называл меня Солнышко, как мама, пока была жива. Все истории заканчивались одинаково: этот человек внезапно понимал, что я для него самый важный и любимый. Ну, а дальше мы жили долго и счастливо. Рассказав это самому себе, я чувствовал, что ночевка в лесу не так страшна, когда есть на что надеяться. Правда, слезы все равно текли из глаз. Ну и ладно, ведь их никто не видел. Но на душе становилось теплее, меня грела моя мечта. *** И сейчас, глядя, как лениво он двигается, я испытываю злость и досаду. До ночи, что ли мне здесь торчать? Я решаю ускорить события. Падаю на землю и, загребая подолом рубахи колючие иголки, подползаю к ближайшим кустам. Тихонечко лежу, стараясь не шуметь, и медленно поднимаю голову. Вот его двор, совсем рядом, словно на ладони. Я верчу головой по сторонам, внимательно осматриваясь. Хозяина не видно. Я ликую. Наконец-то! Встаю на четвереньки, готовлюсь с силами и…неожиданно меня рывком поднимают с земли. Обреченно трещит ворот рубахи. Мне зажимают рот, и я близко-близко перед собой вижу этот взгляд, злой холодный волчий. Огромные карие глаза с изумрудными капельками смотрят, кажется, прямо в душу, прямо в мое немощное и слабое нутро. Я пробую сопротивляться, неуклюже дергаясь в его звериной хватке. Но понимая безуспешность своих попыток, смиряюсь, и лишь едва слышно поскуливаю. Наконец, он произносит: - Что ты здесь делаешь, щенок? И какого черта следишь за моим домом? Тебя кто-то подослал? Я мычу в его ладонь, что ничего не знаю, не понимаю, о чем он спрашивает, я лишь несчастный мальчишка, после смерти матери выгнанный из родного дома. Он убирает ладонь с моего рта и брезгливо вытирает о штаны. - Пойдем. Все так же за шиворот меня тащат вперед, и ворот окончательно обрывается и болтается глупой и ненужной тряпкой. Я еле поспеваю за ним. Он шагает широкими шагами, уверенного в себе крупного зверя. Я болтаюсь в его руках, как щенок, семенящий своими слабыми лапками к какой-то неизвестной цели, и очень хотелось бы надеяться, что дотащившись до нее, тебе не порвут горло за то, что ты наложил кучу в неположенном месте. Мы лихо долетаем до его дома и меня, не сопротивляющегося откидывают в сторону. А я, не удержавшись, от страха и слабости, приземляюсь прямо на мягкую траву, растущую во дворе. Так же молниеносно мне толкают в руки тарелку, наполненную огромными кусками мяса. Я недоверчиво смотрю на неё, и мне не верится, что я все еще жив, что дрожащими руками я пытаюсь удержать огромное блюдо, на котором лежит что-то невероятно захватывающее, что-то настолько нереально-соблазнительное, что мне становится еще страшнее. Я робко поднимаю глаза, и слышу краткое и емкое: - Ешь! И приблизив лицо к этим невероятно прекрасным кускам, втягивая до самой глубины своих легких умопомрачительный аромат, уже не сдерживаясь, словно смертельно оголодавший дикий зверь, рву, откусываю, глотаю целыми кусками, помогаю себе руками, громко чавкаю, отрыгиваю, что бы снова наброситься и есть, есть… И хнычу, когда тарелка пустеет, а его голос произносит: - Хватит, не хочу, чтобы тебе стало плохо. Все так же, сидя на траве, снова поднимаю глаза и сталкиваюсь с его взглядом. Таким же холодным, таким же равнодушно-безжалостным - волчьим. Хотя где-то в глубине, мелькает, словно невесомое крыло бабочки, любопытство. Будто перед ним не обыкновенный голодный мальчишка, а какая-то диковинная зверюшка. Меня начинает клонить в сон. Мне нужно подумать о том, что будет со мной дальше, и я знаю, что нужно спросить его об этом немедленно. Но я лишь широко зеваю, подкладываю руку под щеку и готовлюсь уснуть, прямо здесь. И пусть он будет против, пусть выгоняет меня и выкидывает обратно в лес, я даже не пошевелюсь. Но он лишь, молча, перекидывает меня через плечо и тащит куда-то, в какую-то маленькую сараюшку, сбрасывая на расстеленное там сено. И через несколько мгновений я сплю и уже не вижу, как он накрывает меня старым одеялом и, хмурясь и бурча себе что-то под нос, выходит. Мне кажется я в раю. Мне снится мама, она улыбается, машет рукой. Возле нее кружатся куски мяса, похожие на бабочек, где-то в прекрасной дали шумят чудесные водопады. Я переворачиваюсь на спину и просыпаюсь. Возле себя я вижу хозяина дома, он внимательно смотрит мне в лицо, а увидев, что я проснулся, кидает мне на грудь какую-то тряпку. - Одевайся. Тряпка оказывается довольно приличной рубахой. Ну, конечно, моя и так была никуда не годной, а после устроенной засады и таскания за воротник, она совсем развалилась. - Спасибо, - я вежливый парень. Пусть видит, какой я воспитанный, не то, что он. Я торопливо одеваюсь, а он уже, стоя в проеме двери и не оборачиваясь, отрывисто сообщает: - Можешь остаться. Только не забывай, кто здесь хозяин. Он молчит секунду. - Меня зовут Брайан. Пока я ошалело перевариваю информацию, он уже за дверями. Мне хочется догнать и благодарить его, благодарить, как только может человек, шатавшийся по лесу несколько недель, испуганный и вечно голодный, но, наконец, нашедший пристанище. А может он хочет знать, как меня зовут? Вряд ли…не спросит. Ну и ладно, мы не гордые: - Меня зовут Джастин, - кричу я вслед уходящей спине. Он еле заметно кивает, хотя, может, и не кивает, может, просто муху отгоняет. Все последующие дни я ловлю на себе его взгляды. Взгляды, полные любопытства, или презрения, я никак не могу определить. Он словно волк на охоте, смотрит и смотрит, пугая меня. Но бывает, что взгляд его меняется, но это только хуже, потому что от этих горящих диким огнем глаз, становится лишь страшнее. Я не понимаю, как реагировать на них, но мое тело становится тяжелым и горячим, и я чувствую странное возбуждение. Оно начинается с покалывания кончиков пальцев рук, затем добирается до груди, а после спускается вниз, тяжело и гадко сворачиваясь в паху. Не стремясь оттуда уйти, заставляя меня, стыдится самого себя. Тогда я поворачиваюсь к нему спиной и начинаю глубоко дышать, успокаиваясь, но и на спине я ощущаю прожигающий до костей, до самых укромных уголков, тяжелый завораживающий взгляд. Мы живем спокойно, особо не разговаривая. Я сражаюсь сам с собой и пытаюсь не реагировать на его глаза, губы, не видеть, как он наклоняется, как ходит, как сидит, держа в пальцах сигарету. Он уходит на охоту, на день, на два покидая меня и давая почувствовать себя свободным и легким, снова ощутить себя мальчишкой. Побыть легкомысленным ребенком, смешливым и наивным. Я часто хожу на реку. Она совсем недалеко, нужно только пройти лесок, в котором я когда-то прятался. Я редко купаюсь, просто сижу часами на берегу, все также рассказывая себе волшебные истории. Только место туманного образа, занимает вполне реальный человек. Странный, молчаливый, весь словно состоящий из дикой необузданной страсти, которая прячется где-то глубоко внутри. С таким непроницаемым взглядом, что меня бросает то в жар, то в холод. И такими прекрасными ресницами, которыми хочется любоваться, не дыша, и под которыми он скрывает от меня свои истинные мысли, свою истинную суть. Чаще всего с охоты он приносит подстреленных птиц, упитанных кроликов, реже бывает добыча покрупнее. Когда такое случается он уезжает в город, торговать. А когда возвращается обратно, то привозит продукты: муку, сахар, какие-то крупы. Недавно он привез огромную жестяную банку, полную мелких, истекающих сахарным сиропом, леденцов. Небрежно кинул ее мне в руки. А я от неожиданности и восторга чуть не бросился к нему с объятиями. Глупый мальчишка! Но он увернулся и, молча, отошел, заставляя меня почувствовать себя неодушевленным приложением к дому, к сараю, напросившимся, навязавшимся в его жизнь, в его судьбу. Но я проглотил обиду, заедая и подслащивая ее этими конфетами, которые показались мне лучше и вкуснее всего, что я когда-то ел. Но этим же вечером, неожиданно, он заходит ко мне в сарай, я как раз собираюсь спать. Секунду он смотрит на меня, а я, не успев испугаться его бешеного горящего взгляда, через мгновение уже лежу под ним, распластанный и придавленный, с закинутыми и крепко удерживаемыми им руками. Он ничего не делает, просто смотрит, своими бездонными глазами, выворачивая меня, заставляя мое тело бесстыдно реагировать, возбуждаться до полного неприличия. Я закрываю глаза. - Открой, - возле моего уха его горячее дыхание. Я с трудом открываю, я настолько возбужден, что передо мной лишь туман и два горящих волчьих глаза, готовых распотрошить меня и мою душу. И тут он двигает бедрами. Просто делает несколько движений, а затем проводит языком по скуле и шее. Но мне хватает и этого. Я резко выгибаюсь, с силой неожиданной для моего хрупкого тела и кончаю. Громко вскрикиваю, а через мгновение уже рыдаю. Он поднимается, насмешливо глядя на меня такого жалкого и растерянного. Хмыкает и выходит, оставляя меня содрогаться от рыданий и стыда. Иногда, приезжая из города, он привозит какие-то странные вещи в тюках и коробках, и я постепенно начинаю догадываться, что он торгует краденым. По ночам к нам приходят странные темные люди и хриплыми короткими фразами выкрикивают непонятные слова и странные числа. А я, лежа в своем хлипком сарайчике, дрожу от страха, а утром, не выспавшийся, смотрю на него с тоской, ожидая каких-то вопросов или объяснений. И его молчание пугает, а сжатые губы вызывают желание спрятаться или сбежать. Но ближе к вечеру моя тоска проходит, а его взгляд теплеет. И снова он смотрит насмешливо и снова я не в силах прочесть его мысли, не в силах разгадать его желания, жду, чтобы он стал хоть немного ближе. Гашу в себе фантазии о его руках, о его губах. А вспоминая случай в сарае, не признаюсь себе, но надеюсь и жду, что он придет ко мне снова. Проходит несколько дней, и Брайан приносит с охоты огромную тушу оленя. Он решает оставить ее нам на зиму, и целый день возится, свежуя и разрубая ее на куски. Что-то засолить, что-то спустить в ледник, который находится в доме. Он глубок, холоден и весь наполнен кусками льда, которые не тают даже летом. Увидев как-то раз эту яму, мне стало не по себе, когда я представил, что кроме мяса в ней можно спрятать что угодно, даже труп. Вдруг он захочет убить меня, бушевала моя фантазия, вдруг решит, что я могу чем-то помешать или чем-то угрожать? И он, поймав мой испуганный взгляд, засмеялся и спросил: " Не хочешь спуститься?" А когда я замотал отрицательно головой и отпрянул от края, громко захохотал. А я с грустью и досадой подумал, что для него я лишь маленький трусливый щенок. И сейчас, сидя в стороне и стараясь не вглядываться, как он уверенными, точными движениями режет, полосует, сбрасывает внутренности в какую-то емкость, размашисто дробит кости, я, задыхаясь от тошнотворного запаха крови, любуюсь им. Руки его в крови, вся одежда залита кровью, но глаз точен, а руки знают свое дело досконально. Наконец, работа подходит к концу. Я помогаю ему убирать двор, тащу куски к леднику, подаю их ему, пока он мерзнет в темной и страшной яме. Несколько кусков он оставляет на ужин, все - работа закончена. Мы снова выходим на улицу. Стемнело, но луна очень яркая. Она освещает и меня, как всегда глупого и растерянного, и его, прекрасного и уверенного в себе. Неожиданно он скидывает одежду и зовет меня. - Подай умыться. Я услужливо лью на него воду, а он, фыркая и мотая головой, отскабливает засохшую кровь, грязь, песок, прилипший сладковатый запах. Я пытаюсь все-таки помочь ему помыться и стараюсь не пялиться так откровенно на его грудь, на низ живота, где в зарослях мокрых курчавых волос, я вижу самое прекрасное, что когда-либо видел в жизни. Хорошо, что его глаза закрыты, иначе я не выдержал бы снова этот издевательски насмешливый взгляд. После того, как мы приводим себя в порядок, он вдруг решает, что ужинать мы будем на берегу реки, и я, нагруженный мясом и посудой, тащусь за ним по темной тропке, освещенной лишь луной. В лесу очень тихо, но совсем не страшно. Лишь где-то закричит ночная птица, да заскулит зверь, проснувшийся в своей норе. Только я знаю, что никто меня не тронет, пока я с ним, ведь здесь, в этом лесу, он самый сильный, самый бесстрашный. Мне приятны мои мысли, ведь это значит, что я каким-то образом принадлежу ему. А я очень и очень хочу быть его, пусть бессловесной игрушкой, пусть надоедливым щенком, только рядом. Он идет впереди, широко и бесшумно шагая, изредка прикладываясь к бутылке с алкоголем, а я погруженный в свои теплые и радужные фантазии, вдруг неожиданно наталкиваюсь на него, когда он резко останавливается. Совсем близко шумит река. Мы пришли. Не прошло и часа, а костер уже шумит, высоко вздымая огненные руки, словно молясь своим богам. Мясо призывно и аппетитно пахнет, капая на песок прозрачными слезами жира. Я, приоткрыв рот и глотая слюну, с нетерпением жду, когда один из этих сладко шипящих кусочков окажется у меня на тарелке. Наконец все готово. Я ем осторожно, откусываю, словно боясь обидеть, во рту у меня огонь и лава. Но желудок довольно урчит, и понемногу, сам того не замечая, я съедаю все и подбираю, едва видимые лужицы жира, кусочком хлеба. Я сижу довольный и счастливый, нюхаю воздух, втягиваю расширенными ноздрями сырость реки, аромат мяса и его запах, смешанный с терпким запахом пота и горьковатым алкоголя. - На, выпей, - неожиданно он подает мне бутылку. - Что это? - я немного пугаюсь, никогда до этого я не пил ничего крепче молока. - Виски, - ухмыляется он, - напиток богов и воров. Он хохочет. А я, глядя на его хохочущий широко раскрытый рот и запрокинутую голову, неожиданно, удивляясь собственной смелости, делаю огромный глоток. Горло дерет тысячами ножей, из глаз брызжут слезы, я кашляю и задыхаюсь, а он хохочет еще громче. Поначалу я хочу обидеться, мне кажется, что я чуть не умер. Разве это смешно? Черт побери, это совсем не смешно! Но через секунду мои мысли принимают какой-то странный поворот, я бы сказал, наклон. Потому что мне тоже становится весело. И вот мы сидим, он, громыхая басом, я визгливо по-щенячьи хихикая, и кажется, что небо вдруг посветлело, а луна начала крутиться на небе от радости за наше счастье. Он замолкает, я сижу в какой-то странной безмятежной расслабленности и неожиданно начинаю слышать музыку. Она доносится с реки, она слышится от кустов, рядом с лесом. Подняв голову, я ловлю ее с неба и звезд. Вся природа поет, и я начинаю тихонько подпевать, точнее, подвывать вместе с ней, не замечая и не желая больше обращать внимание на его вопрошающие взгляды. А потом я испытываю дикое, просто не контролируемое желание подняться с песка и станцевать перед ним. Я стягиваю рубаху, встаю и начинаю в такт музыки, все еще слышимой мне, тихонько поводить бедрами, переставляя ноги в маленьких незаметных, обманчивых шажках. Поднимаю руки, словно хочу поймать ночную птицу, или сорвать звезду, или загрести этот прохладный ночной ветер, чтобы охладить свое разгоряченное тело. Я двигаюсь, закрыв глаза, слыша потрескивание веток в костре, да его дыхание, сбивчивое и тяжелое. Подхожу очень близко, мне так жарко, что я решаю - штаны тоже лучше снять. И вот, совершенно обнаженный, горячий, как только что приготовленный кусок мяса, ничего не соображающий, без мыслей в голове, я стою перед ним дико возбужденный и кручу бедрами, как заводной. Я закидываю руки за голову, затем оглаживаю себя по животу. Я трогаю себя настолько бесстыдно, что мне становится страшно от собственной смелости. Я разворачиваюсь и падаю на колени, локтями продавливая песок. Я словно сучка, весь мокрый от похоти, кручу бедрами, требуя, заставляя его сделать, то, что я хочу. Я тихонько скулю, когда чувствую на своей ягодице его тяжелую и горячую руку. Я замираю, когда он слегка сжимает ее, и дико кричу, когда внезапно впивается мне в зад своими зубами, сильно, до крови прокусывая нежную кожу, а затем так же резко рукой доводит меня до оргазма. У меня в голове лопается какой-то сосуд, взрывается вселенная тысячами красных всполохов, я открываю рот, но не слышу собственного голоса. Я слепну, я глохну, и валюсь лицом в песок. Мне кажется, я умер… Не знаю, сколько прошло времени, и сколько я провалялся так, задом кверху, но Луна была на том же самом месте, как и он, и его взгляд, снова насмешливый, снова издевательский. Хотя, может, это отблеск костра так исказил его, потому что мне вдруг почудилось, что в этом взгляде неожиданно проскользнула толика тепла, еле заметный проблеск интереса и, наверняка, показавшаяся мне капля нежности. Я иду к реке ополоснуться, грея себя мыслями, что его укус, словно метка. Он пометил меня. Значит ли это что-то, или нет? Вода смывает с меня пот и грязь, успокаивает разгоряченное тело и приводит в порядок мысли. Я задумчиво выхожу из воды, не замечая, как на меня, обласканного светом Луны, жадно смотрят его глаза, переливаясь от изумруда до непроницаемой тьмы. Я одеваюсь и сажусь поодаль, стараясь не смотреть на него. Но неожиданно он зовет меня по имени и хлопает рукой на место возле себя. Я подхожу и сажусь. Он так близко. Он обнимает меня за плечи, заставляя сесть почти вплотную. Мы сидим словно любовники, спокойные, уверенные друг в друге. Он ласково перебирает мои волосы и шепчет: - Всему свое время, Джастин, всему свое время … Не торопясь мы двигаемся домой, небо светлеет, бледнеют звезды. И Луна, на прощание, подмигнув хитрым глазом, становится призрачной и нереальной, как и эта ночь. Я иду совершенно сонный, у меня кружится голова, и время от времени я закрываю глаза и иду на ощупь, просто тупо переставляя ноги. Несколько раз я натыкаюсь на его спину, когда он останавливается, чтобы обернуться и, посмотрев на меня, хмыкнуть. Но мне безразлично, что он там видит и почему хмыкает. Я сейчас не Джастин, глупый щенок, я будто призрак, зацелованный Луной. Я ничего не вижу, ничего не понимаю. Не помню, как дошел до своего сарая, как упал на сено, не помню, были ли сны. Я ощущал только темноту вокруг себя, тяжелую и горячую, да шуршание сена, словно под ним бегали вездесущие мыши. И на следующий день, я словно этот маленький зверек, убегаю, скрываюсь от слов, от взглядов. Придумав себе занятие, удираю на реку с самого утра, делаю удочку и сижу на берегу, безуспешно пытаясь выловить хоть самого маленького окунька, хоть улитку! Но досидев до вчера и поймав лишь какого-то ненормального пескарика, скорее всего по рыбьей дурости решившегося попасться на крючок, я отправляюсь домой. - Ну что, - он кажется таким искренне заинтересованным, - где твой улов? И видя лишь маленькую мертвую рыбку, презрительно фыркает, но посмотрев на мое сердитое лицо, неожиданно обнимает и задумчиво произносит, словно успокаивая: - Когда-нибудь, самая большая рыба будет твоей. "Ох, - выдыхаю я, - пусть этой рыбой будешь ты, Брайан". Мы, не торопясь, ужинаем вчерашним мясом, какой-то зеленью, свежим хлебом. Затем выходим во двор, чтобы просто посидеть на лавке, пристроенной возле дома. Он курит, втягивая горький дым и пуская колечки в ночное небо. Когда зажигаются звезды, становится прохладнее и я, словно это в порядке вещей, прижимаюсь к его боку и утыкаюсь носом под мышку. Глаза я, конечно, закрываю, прекрасно представляя, как он сейчас на меня смотрит. Но неожиданно он кладет руку мне на плечи, подтягивая еще ближе, и я вцепляюсь в него словно утопающий, словно маленький пескарик и открываю глаза. Он, откинув голову на стену дома, смотрит, не отрываясь на огромную и желтую луну, лениво выползшую из-за крыши. Мне, кажется, это не вчерашняя Луна. Та была смешливой и такой приятно круглой, словно сыр. Эта больше похожа на непонятный и страшный символ на небе, до сих пор не разгаданный и предвещающий мор, болезни и голод. Но Брайан смотрит на нее, не отрываясь, словно в его расширенных зрачках таится власть намного больше, чем есть у этого ночного светила. - Если долго смотреть на Луну, можно сойти с ума, - шепчу я ему в плечо. - А еще, говорят, что если при полной Луне пойти на реку, зайти в воду и произнести заклинание, то можно влюбить в себя любого, - продолжаю просвещать я его. - Дикий ты, - он тушит сигарету и неожиданно щекой трется о мою макушку. Я замираю. - Иди спать, - он легонько отталкивает меня. Я разочарованно вздыхаю и тащусь к своему ветхому пристанищу и вдруг слышу: - Джастин, с этого дня можешь ночевать в доме. Ночи стали холоднее, замерзнешь, лечи тебя потом. Как же он мне нравится такой ворчливый. Я ложусь в его кровать, напрочь игнорируя приготовленную у противоположной стены раскладушку. Я втягиваю носом запах постельного белья, прикасаюсь к нему губами, прошу поделиться хоть чуточкой воспоминаний о нем и ощущаю, как внизу живота, начинает распускаться горячим цветком желание. Я заползаю под одеяло с головой и, свернувшись клубком, жду. Кажется, я уже дремлю, когда внезапно моего тела касается прохладный воздух. Откинув одеяло, он рассматривает меня, ждущего и совершенно голого. Затем ложится рядом. - Смотри, не пожалей об этом, - хрипит он, неожиданно повернувшись ко мне. Я пытаюсь вслушаться в себя, понять страшно ли мне. Но его горячие ладони уже на мне, все его большое и тяжелое тело - на мне. И я маленький и глупый щенок бьюсь под ним, словно рыба на берегу, закатывая глаза и жадно хватая ртом воздух! Он не торопится. Лаская, целуя, сжимая, он словно совершает обряд посвящения. Входя в меня, он подтверждает, что с этих самых пор я буду принадлежать только ему. И каждым толчком, каждым стоном, криком, безумным шепотом, он словно рассказывает, что нас ждет. Что с кем бы мы ни были, как далеко бы не находились друг от друга, эта любовь на смятых простынях, эти два мокрых и горячих тела, бесстыдно трущихся друг о друга, словно вечная клятва между нами. И свидетели этой клятвы, Луна, заглядывающая в окно, ночной ветер воющий в трубу, попискивающие мыши под половицами, всегда и во веки веков будут напоминать нам об этом, ни давая забыть ни на секунду. Но сейчас я не слышу, ни ветра, ни писка мышей. Я не замечаю Луны, хотя его тело в ее свете переливается перламутром, и капельки пота на коже, отражают ее призрачный и нереальный свет. Единственное, что мне сейчас доступно, это боль, смешанная с наслаждением, это сладкое чувство, когда он во мне, и эта уверенность, что с этих пор он будет только моим. Несколько раз за ночь он будит меня и, не дожидаясь пока я полностью проснусь, прижимая к своей груди, входит и входит в меня, словно ему все мало. И к утру, уже не соображающий на каком я свете, снова ощущая его руку между ног, трусь своим задом о его пах, ловя наслаждение, которого я раньше не знал и даже не думал, что может быть так хорошо. К обеду мы все-таки поднимаемся с постели. Сонные, разморенные и расслабленные настолько, что наши движения, словно ленивое купание в реке, а наши обычные слова, просьбы, обращенные друг к другу, приобретают тайный сакральный смысл. И его ухмылки, его ироничное фырканье, воспринимаются мной, словно божественное откровение. И я, сидя за столом и подперев руками щеки, с блаженством собственника, наблюдаю, как он наливает в кружку чай, как закуривает первую сигарету, как наливает чай и для меня: - Эй, ты что спишь? Я отрицательно мотаю головой. - Мне нужно съездить в город по делам. Ты слышишь? - он наклоняется к моему лицу. Но я хмурюсь и отворачиваюсь, мне это не нравится, не хочу отпускать его. Он берет меня за подбородок и разворачивает к себе. - Я быстро вернусь, - шепчет он, - и мы продолжим. От его слов по телу разливается жар, кровь тяжелыми толчками устремляется во все его уголки. А он, замечая мое смущение, мой приоткрытый рот, мое покрасневшее лицо, легко целует в лоб, а затем впивается в губы. Сминает их, требовательно прикусывая, успокаивающе облизывая, так многозначительно обещающе, что я снова чувствую себя наивным молодым щенком, когда за его поцелуй готов был отдать свою душу и свою жизнь.… Да и сейчас, прямо сейчас, готов тоже. Он не приезжает ни через день, ни через два. Я настолько уверен в его силе, в его какой-то бесшабашной неприкосновенности, что не допускаю и мысли, что может что-то случиться. Но на третий день, я вижу во сне темных и страшных людей, с перекошенными злобой лицами. С улицы, прикрываясь шумом ветра, доносятся их странные шипящие голоса. Скорчившись под одеялом и прижав его подушку, в крепком, защищающем ото всех объятии, я просыпаюсь, меня трясет, но уговариваю себя, что это был всего лишь сон. Еще один день проходит в вялом ожидании, с трудом сдерживаемой истерики. И на следующее утро, проснувшись, я иду туда, где обычно и узнаются все новости нашего небольшого городка. На базар. Вот уже почти час я слоняюсь между рядов с овощами и рыбой, прохожу мимо мясных лавок, покупаю себе горячий пирог с мясом, съедаю его, не чувствуя вкуса. У меня болит голова от криков торговок, которые соревнуются, кто громче и пронзительнее зазовет покупателя. На меня начинают с подозрением посматривать, когда я останавливаюсь возле небольшого магазинчика, торгующего тканями. Но мне так нравится смотреть на шелк и парчу, на радужное разноцветье легких тканей, на тяжелый и ворсистый драп, в который так и хочется закутаться в этот прохладный день. Особенно мне нравится шелк синего цвета, такого густого и насыщенного. Он, наверное, прекрасно подойдет для разгоряченных страстью тел. И я представляю синие шелковые простыни на нашей с Брайаном постели. Вздохнув от нереальности своих мечтаний, я возвращаюсь обратно. Неожиданно меня с силой дергают за руку и втягивают в какую-то подворотню между домами. Невысокий коренастый мужчина, прикладывая палец к своим губам, шепчет мне в самое ухо, обдавая кислым запахом дешевого табака. - Твой дружок в тюрьме. Кто-то узнал его и донес. Через два дня его повесят на городской площади. Я сползаю по стене вниз и сижу оглохший и ослепший. "Нет, этого не может быть. Конечно, это не он. Что же мне делать?!" Я не помню, как бегу домой, как ищу какие-то деньги, как несусь обратно к нашей крошечной гостинице, которая находится рядом с базарной площадью. Ведь только там и можно договориться о проезде. Мне везет, какой-то всадник, видя мое перекошенное от страха и отчаяния лицо, берет меня к себе на лошадь. И я, вцепившись в его спину, бесконечно благодарен этому незнакомому человеку за помощь, за то, что не берет денег с мальчишки, за то, что ни о чем не спрашивает. Уже вечером мы въезжаем в город. Я кручусь возле тюрьмы, жду, пока совсем стемнеет, и я смогу подкрасться к зарешеченному окошку. Здание тюрьмы настолько мало, что ни страха, ни уважения оно у меня не вызывает. Никакой ограды, оно словно бельмо торчит маленьким каменным сарайчиком в центре городской площади. Я заглядываю в комнатку, где сидят тюремщики. Трое деревенских мужиков пьют и играют в карты, чтобы скоротать время до утра. Я бесшумно подкрадываюсь к окну, где должен быть Брайан. Окошко находится почти под самой крышей, и я чуть не плачу, когда понимаю, что я просто не достану до него. Я сажусь на землю, обхватываю руками колени и стараюсь не поддаться панике. Внезапно я решаюсь. Я обхожу тюрьму кругом и замечаю то, что не заметил раньше. Лестницу. Я взбираюсь на крышу, словно ветер, такой же легкий и бесшумный. Покрутившись наверху, определяю, где находится окно и, рискуя упасть головой на каменную мостовую, свешиваюсь вниз, радуясь, что крыша не покатая, и я так удачно зацепился ногами за какую-то балку. - Брайан, - мой шепот настолько тих, что никто не услышит. Кроме него. - Ты с ума сошел, щенок? - слышу я. - Что мне делать, Брайан? Балка как-то подозрительно скрипит. И Брайан шепчет торопясь, не договаривая слова и не замечая этого. - За домом… Волчий корень…знаешь? Я утвердительно киваю головой, пусть он этого и не видит, но чувствует, я знаю… - Возьми самый дорогой виски…понял? Добавь туда сока,…только осторожнее…ты понял? - Брайан, я... - Давай быстрее, Джастин, время дорого. Непонятно как, но я спускаюсь с крыши. Видно бог меня бережет сегодня. Наш с Брайаном Бог, свой, особый. Теперь снова искать лошадь, или телегу. Почему у меня нет крыльев? Подбегаю к гостинице. Только что отъехала телега, я бегу за ней. Мне не хватает воздуха и сил, но я не позволяю себе, запрещаю даже думать о плохом. Уже за городом вижу ее. Мужик, ею управлявший, совершенно пьян и спит с вожжами в руках. Осторожно вынимаю их у него из рук, и он благодарно падает в телегу на какие-то свои кули и тюки. Гоню лошадь так, что начинаю сам задыхаться вместе с ней, чувствуя, как колотится ее сердце, как огнем горят ее легкие. Шепчу ей ласково, уговариваю: - Быстрей, пожалуйста, быстрей! Доезжаю до своего дома. Выпрягаю лошадь. Телегу с храпящим мужиком оставляю стоять в одиночестве, надеюсь, до утра он не очухается. В темноте, при свете фонаря вижу эти цветы. Высокие, красивые. Обманчивая красота. Страшная смерть. Вот так близко. Волчий корень. Аконит. В доме нахожу ступку, растираю в ней стебель цветка, стараясь не прикоснуться, не зная дозы, ведомый только ненавистью и желанием спасти. Спасти, защитить своего любимого. Ради него, я, кажется, готов на все. Делаю все, как он просит, и всегда буду делать, чтобы ни сказал, чтобы ни приказал. Лошадь уже отдохнула, пока я готовил этот смертельный эликсир. Все сделано. Я поднимаю лицо и смотрю на ночное небо, оно усеяно маленькими серебряными точками. Одни из них подмигивают мне, живые и прекрасные. Другие смотрят холодно, мертвые, давно мертвые звезды. Ни тепла от них, ни радости, ни утешения. И снова я в городе. Скоро рассвет нужно торопиться. Я робко вхожу в здание тюрьмы и ощущаю, что от страха, спертого воздуха, от вони и паров алкоголя, мне сейчас станет плохо. Три пары глаз глядят на меня с пьяным любопытством. Сдерживая тошноту, лишь усилием воли удерживаясь, чтобы не свалиться в обморок, лепечу: - Мой хозяин…в благодарность… - протягиваю бутылку тому, кто сидит ближе ко мне. Краем глаза замечаю за своей спиной темную дверь, сквозь окошко на меня смотрит его лицо, потемневшие любимые глаза. Караульные ржут, хвалят хозяина, рассматривая год, причмокивают языками от восхищения. - Может, посидишь с нами, пацан, - рука одного из них ложится мне на задницу и слегка сжимает ягодицу. Я что-то пищу на счет строгого хозяина и боком протискиваюсь к дверям, выхватывая взглядом, как из-за маленького окошечка злобно и холодно сверкнули глаза моего волка. И уверен, что если это пойло и не доконает их, то мой любимый наверняка порвет горло обидчику. Яд действует быстро, через несколько минут они валяются на полу, хрипя и кашляя, а я дрожащими руками пытаюсь открыть дверь камеры. Наконец, дверь распахивается и Брайан, схватив меня за руку, почти силой тащит к дверям, потому что у меня просто отказывают ноги, в голове сгущается темнота, отрезая все пути в реальность. По дороге он с силой пинает охранника, слышен хруст сломанных ребер. Мы летим, мы бежим, и мне уже ни до чего нет дела. Прихожу в себя уже на лошади, бедная, ну и досталось ей сегодня. Я сижу впереди, видно чтобы не свалился. Мы мчимся по пустой дороге. Звезд уже не видно, а навстречу нам, из-за поворота встает огромное и заспанное солнце. И только возле нашего дома, спрыгнув с лошади, стащив меня сонного, озябшего и слабого вниз на землю, он стискивает меня в объятии. Сильно, благодарно - как друга, и нежно, страстно - как любовника. И я, прижавшись и чувствуя желание разрыдаться у него на груди, сдерживаюсь, молчу, не показывая как мне было жутко, как мне было страшно за него. Представляю, что сложись все иначе, и не было бы ни его, ни меня. Мы ночуем в доме. Телегу с мужиком Брайан отгоняет к дороге, возвращаясь обратно на его лошади. Что ж, извини, никогда не знаешь, что приготовит тебе следующее утро. В одном я уверен точно, с этих самых пор к алкоголю он больше не притронется! Мы занимаемся любовью, будто не виделись вечность. Мы словно рассказываем историю о нас, где много страсти, затаенная нежность, страх друг за друга. Все эти чувства высказываются нами не словами, а движениями тел, волшебным танцем, который так увлек, что, кажется, стал смыслом нашей жизни. Сплетенные руки, сплетенные ноги, тела прижатые друг к другу, прикосновения, поглаживания, поцелуи - это наш особый алфавит. И мы, покачиваясь в этой страсти, понимаем друг друга без переводчика. На следующее утро, мы, молча, собираем вещи, складывая только самое необходимое. Нагружаем лошадь провизией. Брайан достает бутылку виски, делает глоток. Затем, такой же глоток делаю и я. Остатками алкоголя поливается наш дом, Брайан чиркает спичкой. Отъехав на несколько шагов, мы замечаем как маленький, любопытный огонек поднимается, оглядывая свои будущие владения. Уткнувшись в спину Брайана, я безутешно рыдаю. Куда мы едем, кому мы нужны? Два странника, два изгоя вечно спешащие, вечно убегающие. Кто нас ждет там, в неведомой дали, что нас ждет? Но через несколько минут я успокаиваюсь и даже улыбаюсь. Спина моего любимого дарит успокоение и надежду. Мой странный, мой единственный, мой никогда не приручаемый волк. Мой человек, ставший для меня и отцом и любовником и близким товарищем, сколько еще раз мы будем спасать друг друга? Сколько раз ты будешь фыркать, и называть меня маленьким, наивным щенком? Сколько раз твои глаза будут темнеть от гнева и страсти? Сколько раз я буду сердиться на тебя? Сколько раз я буду заявлять, что уже вырос, и ты не смеешь командовать мной? Много, очень много раз, да я думаю всю нашу жизнь! - Эй, ты не спишь? - Нет. - Мы едем в Канаду, Джастин. Ты готов? - Уже давно.