нарисуй меня серым

      В руках мамы все приобретало определенный смысл, даже то, что казалось очень глупым. Она преподносила каждый жизненный урок для него, словно самую простую вещь на свете. "Любая истина, кроме одной - ложна", говорила она, ласково проводя по его волосам, в попытках заправить непослушные пряди за ухо. "Слушай свое сердце, Джимми, ведь там хранится самая настоящая истина".       Джим не понимал. Маму всегда было сложно понять, как бы она не пыталась растолковать все ребенку. Иногда маленький Джеймс думал, что мама слишком рано стала воспринимать его как взрослого. Либо он просто был беспросветно глупым.       Мама очень любила акварель. Она частенько рисовала что-нибудь, сидя на веранде их дома, вглядываясь в размытые черты на горизонте, и Джиму всегда думалось, что она видит нечто такое, что он сам увидеть пока не способен.       "Это желтый", - говорила она, вырисовывая лучи солнца. - "Те цветы, что ты сорвал для меня в саду - желтые".       "А это синий. Он как небо, как вода в реке".       Джим не понимал, потому что не видел разницы.       В его мире не было красок, лишь белые и серые тона, перемежались черными переливами темноты. Солнце, цветы и небо над головой были совершенно одинаковыми. Серыми.       Мама всегда говорила ему, что он не такой как все. Но эту разницу он смог увидеть лишь тогда, когда пошел в школу. Его ровесники были шумными и крикливыми, сбивались в стайки, как птицы "галочки", что рисовала мама. Но в отличие от самого Джима, они видели.       Он часто слышал как девочки обсуждали милые розовые бантики, а мальчики говорили о лакированных бежевых туфлях их учителя. Джим прислушивался к их щебетанию, к этим маленьким птичкам, что перелетали от одной группы ребят к другой, и не мог поверить, что те действительно видят все эти цвета, что были ему недоступны.       Его мир был серым, и он не хотел туда никого пускать, поэтому молчал. С ним пытались заговорить и подружиться, но Джим неприветливо отталкивал их. Его бы все равно не смогли понять, поэтому все свободное время, которые другие проводили в прогулках, Джим рисовал. Акварелью, кусками мела на асфальте, карандашами на своей парте и палочкой на песке.       Однажды к нему со спины подошла одноклассница (у нее были бантики, наверняка розовые, она была среди других девочек-"галочек" самой красивой). Ее маленькие пальчики ткнули в рисунок Джима, а личико исказилось в неприятной гримасе, когда она сказала: "Твой рисунок ужасен. Трава не может быть красного цвета".       Через время они все узнали. Кто-то подслушал обсуждения учителей ("Представляете, малыш Джим Мориарти из этих. Он не видит цветов. Кажется, их уже не считают больными") и его тихая жизнь в школе закончилась. Ни одного дня более он не мог прожить, чтобы его не толкнули или не облили соком из пластикового стаканчика. Он слышал их насмешки, давя в себе слезы обиды и непонимания, ведь разве мог он выбрать себе другую участь? Если бы ему дали выбор не иметь руки или не видеть цвета - Джим не задумываясь выбрал бы первое.       Когда он рассказал о своем выборе маме, она его ударила. Мама никогда не била его, но в тот день по ее лицу катились слезы и она долго еще не могла перестать плакать, прижимая Джима к себе и прося прощения.       "Никогда, - никогда, слышишь! - не говори таких страшных вещей. Ты особенный. Однажды ты встретишь своего человека и цвета вернуться к тебе, как добрые друзья, но ты все равно никогда не будешь прежним. Ты и твой человек - особенные".       Джим ждал. А на его четвертую школьную весну, мама скончалась от лейкемии, забрав с собой запах медовой акварели и желтое солнце, которое он так и не смог увидеть на ее рисунках.       После смерти матери единственной его отдушиной стало искусство. Акварель с годами была отставлена в сторону, а ей на смену пришли масляные краски. Множество тюбиков ютилось на полках его комнаты, где стены были разукрашены мазками разных цветов (ему хотелось так думать), и даже отец никогда не заходил туда. Джиму казалось, что краски напоминают отцу о матери, но в отличие от младшего Мориарти, тот предпочитал забыть женщину.       Отец не препятствовал его мечте об академии искусств в Лондоне, наоборот, помог парню обустроиться в съемной квартире, периодически высылая деньги, что благополучно спускались на новые краски.       В Лондоне все было другим. Люди вокруг, шум улицы, скверы и парки - ничто не напоминало о том тихом месте, где вырос Джеймс. Другие - не такие как он - называли этот город серым, и это будто немного роднило его с эти местом.       Решив поступить в академию, Мориарти даже не мог представить себе какие трудности его ожидают. Преподаватели, уведомленные о его особенности не давали спуска. Будто специально они старались поддеть его, издеваясь, давали больше заданий. Где-то внутри Джим понимал, что в их действиях не было злого умысла. Его закаляли, словно сталь, ваяли его талант из глины.       И его признали.       Один из его педагогов помог ему договориться о выставке в Лондоне. Джим едва ли мог дышать и унять нервную дрожь перед днем икс, неверяще разглядывая собственные полотна на громадах выставочных залов. Рука учителя ободряюще похлопала его по плечу, пока Джим с закрытыми глазами слушал гул толпы, которая продвигалась к залу. Он слышал их восхищенные возгласы, их вздохи и шум ткани, слышал шепот и громкие крики восторга. Мориарти стоял с закрытыми глазами, стараясь запомнить этот момент и хранить его по крупицам, пока десятки "галок" щебетали возле его творений.       Когда Джим смог открыть глаза, толпа уже схлынула. Чувства тепла от руки преподавателя давно пропало - он даже не мог точно сказать, когда тот оставил его.       Мориарти сделал пару шагов на подкашивающихся ногах, едва ли вспомнив как нужно переставлять ноги, чтобы ходить. Возле его любимой картины стоял мужчина. Его голова была наклонена очень близко к картине, будто тот силился рассмотреть что-то, что не давало ему покоя. - Говорят, что художники часто закладывают двойной смысл в свои произведения, - произнес мужчина, склоняя голову в его сторону. Он был не похож на других посетителей, Джим видел его глаза - яркие, с внутренним блеском и зеленой окантовкой.       Джим видел их цвет.       Этот день молодой парень, едва покинувший стены Лондонской академии искусств, будет помнить всю оставшуюся жизнь. Яркие голубые глаза, и потом, секундой после нахлынувшие отовсюду цвета. Наверное, будь у него чуть больше времени, он бы смог оглядеться, чтобы увидеть весь окружающий мир в красках, но все было иначе: он просто потерял сознание.       Пробуждение напоминало возвращение к жизни. Тяжелый запах больничных палат навевал воспоминания о последних днях матери, а глаза резал белый свет. Все вокруг было белым, и Джеймс невольно качнулся, хватаясь за голову, на минуту подумав, что все это было лишь сном, а вкруг лишь белый-белый-белый, снова как и тогда, как раньше.       Медсестра, прибежавшая на его крики носила белый халат и розовую заколку-бантик в волосах.       У него было только имя, наскоро записанное в книге приема пациентов: Д. Ватсон. Он довез его до больницы, оставив на попечительстве врачей, так как в сознание Джеймс не приходил. Почерк узкий — зажатый, правонаклонность, форма букв угловатая. «Мужчина, который всеми силами старается «держаться на плаву», но похоже, это ему не очень удается. Он живет не в удовольствие, не ради себя — а ради одного морального долга, понятий «надо», «обязан», «дОлжно»» - вспоминает Джим психодиагностику.       Ни телефона, ни контактных данных, зато подаренная возможность видеть.       Мориарти и правда чувствует себя прозревшим. Следующие пару дней он не появляется в своей крохотной квартирке-студии и ходит по городу, открыв рот. Лондон не серый, утром он как топленое молоко, вечером приобретает оттенки кармина, а ночью становится синим. Джим ходит по городу, как обезумевший, разглядывая лица, места и краски, а когда возвращается в свою квартиру, то сразу садится за мольберт.       Все, чего он касается приобретает цвет. Трава, каждый лепесток, дома и животные, тяжелые занавески, фарфоровые статуэтки, детские игрушки, спички, машины, - места, где касается его кисть, становятся живыми.       Он рисует днями, а ночами спускается к Темзе в слепой надежде, что встретит там Д. Ватсона.       Что заставило его уйти? Неужели он не понял, что они одно целое, что они - особенные?       Джиму удается выбить себе еще одну выставку - в его возрасте это неслыханное везение, но когда комиссия разглядывает его полотна, написанные в то время, пока он заново изучал жизнь, у них даже подрагивают руки.       Мориарти уверен, что Д. Ватсон придет. Тогда им удастся поговорить, Джим возможно узнает его имя и попросит нарисовать его. У Джеймса сосет под ложечкой от одной только мысли, что он наконец не один на этом свете среди слепых.       Среди мужчин в бежевых лакированных туфлях, среди наполненных экстазом лиц, Джим находит его и едва не бежит к другому концу зала. Дыхание перехватывает, а ноги немеют, когда остается преодолеть совсем небольшое расстояние.       Д. Ватсон носит темное пальто прямого покроя, выглаженные рубашки в клетку с воротничком стоечкой. У него сухое лицо, испещренное не морщинами даже, а будто бы горем и болью. У него яркие глаза, даже ярче чем в первый раз, когда Джиму удалось в них заглянуть. А еще, у него есть муж, который мягко целует его в щеку, закрывая для Джеймса обзор кудрявой головой.       Золотой ободок кольца блестит Джиму вслед, когда они покидают галерею, и он действительно снова хочет стать слепым.       Он всегда думал, какого же цвета небо и вода в реке. Он думал, что если поймет, что же представляет из себя цвет, распространяющийся до горизонта, то и он сам будет не таким блеклым по сравнению с другими людьми.       На деле же оказалось, что люди и были тем самым серым цветом. Тусклые, выцветшие, не замечающие красок. Совершенно нормальные и обычные, как его пара, которая видела все цвета с рождения.       Розовый, ярко-желтый, оранжевый, - произносил он вслух, когда после целого года одиночества и бессилия в попытках нарисовать что-то стоящее, шел в сторону Темзы.       Голубой, охра, янтарь, - пересчитывал он цвета, взбираясь на парапет моста.        Алый, маджента, черный, - успел подумать он, когда Темза приняла его в свои объятья.