Ноги

Служащий дважды стукает некрепким кулаком по двери и напряжённо-восхищённо блестит линзами очков, когда дверь открывается. Четыре коробки, кирпичиками уложенные друг на друга, хорошо умещаются в руках; нижняя греет ладони гладким картонным дном. Кинг не кивает — это сложно и туго; дважды стукает сердцем — тоже некрепким. Здесь всё удобно устроено. Кажется, в центральной башне комплекса есть почтовое отделение; Сайтама чесал щёку и жалился на очереди и эти лампы, от которых лысина всегда блестит основательно неловко. Кингу же посылки суют под нос — и это здорово. Реже приходится стучать и это выходит, ну, не так волнительно. Скотч разрезается послушно, совсем нигде не прилипнув лишний разок, и коробка выдыхает в лицо тканевой химией и новизной. В зеркале густо серебрятся на свету волоски. Кинг переминается с ноги на ногу, наклоняет вбок голову с колючим пучком на верхушке и задумчиво глядит, как торчат из-за ткани кончики больших стоп. Шевелит этими пальцами, бледными от затянувшейся квартиры, поджимает губы и рывочком подтягивает юбку повыше — тогда голени оголяются почти целиком и серебром топорщатся очень. Юбка гладкая, свободная, жёлтая и вообще вопиющая. Классная. А что по длине не нашлось — ну, чего же теперь; можно без этого; всё равно ведь не в люди. Пальцы собирают ткань в складочку и трогают жёсткое бедро, от жёлтого купола оформившееся в бесформенное; там сухая мышца и ещё сбоку жилка. А так и не скажешь. Кинг вертит бедром сюда и обратно и следит, как плывёт в воздухе воздушный фланелевый край. Если не поглядывать себе в глаза, а сосредоточиться ниже — сильно ниже, то это даже не кажется глупым. Пальцы действительно белые. Но теперь — между светлым полом и солнечным подолом — не виноватые, а даже немного весенние. — О? Что это? — говорит Сайтама двумя днями позднее, когда тянет из коробки шуршащий солнечный край. Кинг встревает в дверном проёме и окатывает комнату десятком тугих, громких ударов. От них чай в руках слегка расплёскивается. Будь Кинг хоть вполовину так силён, как говорят, чашка непременно бы треснула. В голове путаются желание отвесить себе подзатыльник за привычку жить в бардаке и потуги как можно скорее выдумать имя и жизнь подруги, которой в подарок. Но сейчас он не уверен, что из всплывающего имена, а что — лейблы. Сайтама жмётся к жёлтой юбке щекой и скучно смотрит на него снизу вверх. Сайтама совсем не глупый. — Г… Гайдо? Гайа? Кинг не умеет врать. Это даже забавно. — По ошибке, что ли, прислали? — Угу. Кинг ставит чашку на котацу и думает сесть рядом, выдернуть тряпку из его рук и как-нибудь ненавязчиво отшутиться, но слишком хорошо себя знает. Прошагивает к стеллажу и ковыряет пальцем бочок «Дерзких Девчонок IV». Гайа — всё-таки имя. Точно. — Будешь возвращать? — Конечно. Его грудь жутко гремит, но Сайтама (никогда) не пугается — только хмыкает и чем-то шуршит. Когда Кинг вытаскивает из ряда дисков «Крушителя» и оборачивается, он, улыбчивый и спокойный, глядит на свои ноги и стряхивает с них бриджи. Юбка ему как крохотное летнее платье — от груди и чуть ниже паха, поверх застиранной светлой футболки. Он трёт лысый затылок и, переступив с ноги на ногу, весело вертит коротким подолом. — Хе-хе! Прикольно, да? Свободненько так… Сайтама совсем не глупый. Кинг очень хочет его обнять, но слишком хорошо себя знает.