Проклятый остров

Ветер легенды оставил нам тризну, крики ворон, да Звезду надежды…

Сумеречный берег все еще предавался безмятежному утреннему сну, кутаясь в зыбкое туманное покрывало, когда утлая лодчонка соскользнула навстречу сизым океанским водам. Редкие огоньки в окнах рыбацкой деревеньки отдалялись постепенно, вторя плавным взмахам весел, но мужчину это совершенным образом не беспокоило. Равно как и то, что его мир сузился до двух ярдов плотно сбитой древесины, смолы и нехитрого скарба в виде снастей и сетей. Невидимые волны осторожно приподнимали и опускали суденышко, вкрадчиво утаскивая его за собой все дальше и дальше от суши. Посасывая пустую трубку, Нырок мерно греб и зорко поглядывал на просвечивающие сквозь дырявые облака звезды, что не успели еще сойти прочь с небосклона. Неверные указатели загадочно мерцали, складываясь в совершенно незнакомые созвездия, но рыбак был спокоен – покуда проклятый остров темнел в далеких пяти лигах к северу, беспокоиться не стоило. Тем более, скоро взойдет солнце, разгоняя хмарь и сумрачную зыбь. Скоро падет власть тьмы. Трудно поверить, что прожженный браконьер, мошенник и нечистый на руку старик опасался неких легенд и слухов, веками бродящих вокруг Тол Химлинг – он даже себе в этом признавался с трудом и после определенной порции винных возлияний. Но старческая чуйка исправно напоминала о неосмотрительности приближения к обрывистым склонам, к осыпающимся каменным развалинам древних укреплений, да даже к угрожающе ворчащим сосновым рощам. Поэтому Нырок, давно позабывший свое истинное имя, правил лодку в сторону от острова, стараясь не думать о возможных драгоценностях, лежавших там под холмами. Уже сотни лет. Проклятье! Какие глупые и опасные мысли лезут в голову! Но, несмотря на все попытки одуматься, пока он забрасывал сеть, невидяще уставившись на равномерно закрепленные поплавки, перед его мысленным взглядом вставали полчища массивных кубков, золоченых тарелок и целые стеллажи эльфийских мечей, несомненно усыпанных драгоценными камнями. Это была магия сего проклятого места: ровная гладь морских волн, свинцово-серых, сыто поблескивавших на солнце. Мчащиеся в высоте кучевые облака и мрачная точка суши прямо по курсу. Осколок истории, воплощение страшных сказок на ночь и манящий запретный плод из мальчишеских перебранок, из разряда «А ты сможешь?». Беспроигрышный вариант срезать зарвавшегося хвастуна, потому что на памяти Нырка никто так и не решился отправиться сюда и проверить свою удаль. Даже современное поколение предпочитало лишь глазеть издалека. Или же вовсе направлять свои стопы в поисках иного счастья, прочь от морского побережья вглубь возродившейся страны. Старик широко зевнул и не спеша достал из-под лавки мех, уже прилично похудевший с момента отплытия. Щедро отпитое кисловатое вино породило новую волну тепла, столь недостающего в этом заливе, так что человек сладко потянулся, сложил руки на груди и незаметно для себя заклевал носом, пока окончательно не сдался настойчивым объятиям сна. Его лодка неспешно дрейфовала в цепкой хватке течения, подчиненная сама себе, сдвигая сети все дальше и дальше от крупных мест скопления рыбы. Неизвестно, сколько продолжался этот странный промысел, но последствия были налицо. Сначала как-то уж слишком громко всхрапнувший старик с трудом продрал глаза, недовольно озираясь в поисках источника мерзкого звона, который обычно появляется при воцарении полной тишины. И только потом, когда внезапно налетевший со спины ветер согнал прочь сонное отупение, рыбак молниеносно развернулся, чуть было не вывалившись от этого движения за борт, и в сердцах выругался. Схватился поочередно за весла, сеть, котомку с обедом, демонстрируя собственное бессилие в этих бессмысленных движениях. И лишь затравленно смотрел на распахнувшую сизые крылья бурю, смявшую былой стройный порядок волн и вздымавшую их по своей прихоти все выше и выше. Обдавшую его хищным шквалистым дыханием. Подкараулившую негаданную добычу на своих законных угодьях. Деваться было некуда, путь к спасению был сокрыт – побледневший старик стиснул шероховатый бок верной лодки, ожидая первый удар стихии. Шторм играючи подбросил его суденышко вверх, ободрал лицо холодной россыпью брызг. Швырнул вниз, в ревущую бездонную пасть, смыкая края так высоко и безнадежно. Снова приподнял, пресекая сопротивление, безжалостно отбирая последние крохи воздуха. Крепко приложившись виском о невидимый борт лодки, Нырок на излете угасающего сознания истошно и беззвучно закричал, чувствуя, как толщи морские заполняют его тело. Падение становилось бесконечным, а чернота – беспросветной. Все закончилось. Первой на смену удушливому беспамятству пришла боль, раздирающая на части легкие, обрушившаяся разом на все измученные схваткой со стихией суставы. Нырок закашлялся, по ощущениям извергая из целый галлон морской воды, и чуть приподнялся на подрагивающих руках. Буря еще не стихла, она продолжала бросаться на источенные временем берега, обдавая порядком задубевшую спину человека брызгами да истерзанными обрывками водорослей. Рассмотреть лодку в чернильной темноте, подсвечиваемой редкими всполохами молний, не представлялось возможным, поэтому старик предоставил её судьбу самой себе. Кряхтя и постанывая, он сначала пополз, а там и побрел дальше от зыбких просоленных песков, покачиваясь от малейшего порыва ветра. Земля, чистый суглинок, невесть как нанесенная ветрами на гранитные остовы, из-за слезящихся глаз приобретала дивные очертания, походившие рисунком на змеиную чешую, огрубевшую и отшлифованную временем. Добраться до неё, коснуться дрожащими руками и впитать ноздрями чуть затхлый, но такой сочный запах жизни; достичь надежной опоры – о большем он и не мог мечтать в окружающей круговерти. Так что на внезапно подвернувшийся под ноги камень обрушился настоящий шквал из рыданий и пустопорожних клятв, стоило лишь Нырку запнуться об него и неуклюже осесть на землю. На пустынном острове, в сердце рычащей бури, истерзанный старик плакал как дитя, обхватив обомшелый валун руками, не в силах прийти в себя и избавиться от осознания, будто бы смерть его прошла всего лишь в шаге. Коснулась полой, но отчего-то повременила забирать в свой Чертог. Утро застало обездоленного рыбака все у того же камня, но с куда более ясным умом, вынудившим сначала вернуться на побережье, а уж потом изучать невольное пристанище. И искать пропитание, на которое Нырок, мягко говоря, не слишком рассчитывал. Солнце давно уже поднялось из-за горизонта, его лучи щедро прогревали влажный воздух, но ни одна птаха не сочла этого достаточным поводом для радостной трели. Как и не было слышно ни единого движения меж настороженных сосен. Даже чайки не парили над успокоившейся водой, выискивая оглушенных рыбин. – Будь я проклят, – прохрипел старик, брезгливо сплевывая в сторону налипший песок. В торжественном молчании его голос походил на воронье карканье, разорвавшее прежнюю зыбкую атмосферу безмятежности и спокойствия. Нырок поежился и резко обернулся через плечо, почуяв вымораживающее прикосновение к затылку и ощутив, как в незащищенную спину впился чей-то озлобленный взгляд. Но позади никого не было, не могло быть – здесь, на позабытом богами древнем островке. – Просто показалось, – он торопливо зашагал к полосе сероватого песка, не обращая внимания на въедливый шорох листвы и стылое дыхание ветра. Решив, что за шиворот просто-напросто сползла запоздалая дождевая капля, человек поспешил озаботиться более насущными проблемами, упуская из виду такие важные детали. Лодку, почти занесенную песком, Нырок обнаружил далеко не сразу, приняв её за очередное скопление плавняка и водорослей. Его верная подруга теперь представляла собой еще более жалкое зрелище, чем раньше. Потрепанные бока зияли новыми ссадинами, даже трещинами, весла были измолоты в щепу и ни на что не годились, разве что для растопки костра. Старик пару раз выругался и даже пнул обиженно скрипнувшее дерево, но делать было нечего – скрепя сердце он приготовился отправляться вглубь острова, в поисках сносной крыши над головой. А то так и недолго протянуть ноги, если и впредь оставаться подвластным всем ударам изменчивой природы. Казалось, что из самих камней проступал могильный холод и ненависть ко всему живому, гранитные осколки стен, порой покрытые незнакомыми узорами и изображениями, возникали в самых неожиданных местах. Словно какой-то гигант разбросал их в азарте игры. Или сражения. Поскользнувшись на корне, рыбак скатился в низкую лощину и оказался как раз около одного такого «камушка». Облезший, весь в белых соляных потеках, гранитный валун давно врос в землю, покрылся слоем мха, но не это привлекло внимание человека. Что-то тускло блестело у основания, явно какой-то металл – Нырок осторожно раскопал рыхлую землю и раздвинул траву, обнажая оголовье меча. – Ну надо же, – высвобождая негаданную добычу, рыбак наткнулся на иссохшую руку прежнего владельца, до последнего сжимавшего ненужное более оружие, но лишь с брезгливостью разорвал неверную хватку костей. Поднятое к небу лезвие, несмотря на порядочный налет ржавчины, до сих пор казалось целым и довольно-таки опасным. Внезапно отразившийся блик ударил по глазам, вынуждая зажмуриться и сморгнуть выступившие слезы. Но стоило Нырку снова раскрыть веки, как он издал хриплый вопль и отшатнулся. Прямо у его ног лежал смертельно раненный воин, отчаянно хватающийся за пучки травы в тщетной попытке отползти от рыбака. Перепуганный человек на свою беду оглянулся и нос к носу столкнулся с орком. Тварь смотрела сквозь него, видя лишь одно создание на всем белом свете, и несчастного человека буквально затянуло в гадостную паутину из чужих ощущений – голода, тупого торжества и похоти. Орк не спеша заткнул саблю за пояс, практически любуясь представшей картиной. Пройдя сквозь онемевшего Нырка, он присел около поверженного эльфа и небрежно дорвал прорубленную кольчугу, открывая влажно поблескивавшие края рваной раны и стремительно темнеющую одежду. Утробно урча, чудовище приникло пастью к истерзанной плоти, жадно вгрызаясь в обнаженные внутренности и присасываясь к все еще живой добыче. Эльф истошно закричал и обмяк, сразу обратившись в изломанную куклу, и все, что оставалось – это молиться, чтобы он умер сразу. Его противник самодовольно зарычал и отер изгвазданный рот об рукав, продолжая сладострастно пережевывать выдранные куски мяса. Орк выпрямился, чтобы через миг навсегда срастись с поверженным – рухнувшая стена усыпала все окрест обломками и одним из них объединила врагов, смешав воедино и плоть, и кровь. Нырок упал на колени и захрипел – его нутро беспощадно выворачивалось наизнанку, пытаясь исторгнуть несуществующую пищу. Рот быстро заполнился привкусом желчи, в висках шумело, он боялся открыть глаза. Но ничего больше не происходило, больше не осталось ни единого свидетельства о некогда происходившей расправе. Только обрывки кольчуги да иссохшие кости, посреди которых измученному человеку померещилось какое-то движение. С воплем отшатнувшись, он отбросил от себя меч и, так быстро, как мог, стал карабкаться наверх, мечтая забыть об ужасной находке. Он не видел, как сверкнуло на солнце клеймо в виде колеса, испещренного лепестками. И как дернулось костлявое запястье, пытаясь дотянуться до потерянного оружия, чтобы, как и прежде, стиснуть его в кулаке. Старик смог унять свой заполошный и неровный бег только под сенью сосен, поскольку их мрачная торжественность, начинавшаяся с потемневших от времени стволов и заканчивавшаяся на необозримой с земли высоте, отрезвила его. Вновь напомнила о том единственно неоспоримом факте, доподлинно известном каждому в их затерянной среди песков деревушке – Тол Химлинг, весь вдоль и поперек, был огромным могильником. Он стал таким давно, еще до того, как превратился в остров. Раньше Нырок по какой-то слепой убежденности верил, что некогда похороненные здесь сплошь были эльфами, прекрасными и благородными. Что грешно было нарушать неверный покой их до времени упокоившихся душ, поэтому люди и поспешили забыть сюда путь. Но он и представить себе не мог, что крошечный островок насквозь пропах гнилью и тленом, смрадом разложившихся тел. Что он был всего лишь очередной юдолью смерти и высохших слез, как любой иной клочок этого мира. И не было на нем никакой потусторонней красоты. Повсюду валялись кости, он даже устал обращать на них внимание, и не было на свете тех воронов или волков, что могли бы добраться сюда и устроить бесчестный пир падальщиков. Истончившиеся со временем обломки доспехов и оружия походили на странные семена, так и не давшие всходов. И с каждым своим шагом рыбак понимал, что тел становилось лишь больше, а значит, он приближался к некогда защищаемому ими оплоту. К древнему замку, к последним обломкам его стен, устало обмякших на небольшом возвышении. Кладка гранитных плит давно рассохлась и покрылась выбоинами, вдобавок к тем, что были пробиты еще при уничтожении твердыни. Темным провалом зиял обветшалый ход, поэтому старик почти тут же остановился – туда он точно не собирался. От камней, кроме могильного холода, несло и тьмой – пресловутым злом; и соваться в это змеиное кубло было бы ошибкой. Но против воли своей старик сделал шаг, словно бы нечто изнутри побуждало его войти под сомнительный кров, почти толкало в спину незримыми ладонями. Мечущийся взгляд успел ухватиться за выбитую над зевом прохода звезду Надежды, но ноги уже погрузились в первозданный мрак, и Нырок сгинул в нем, не успев сказать и полслова. Его шаги глухо стучали в бесконечной кишке коридора, странным образом сохранившегося и ведшего, судя по всему, к сердцу холма, а то и самого Тол Химлинга. Нырок натужно хрипел и обливался потом, но продолжал спускать в никуда, ведомый каким-то злым роком. Его временами обдавало печным жаром – да так, что стягивало кожу и трескались пересохшие губы, и он отчаянно пытался сделать хоть один глоток воздуха. Чтобы задыхаясь, всего через один удар сердца погружаться с головой в удушливый змеиный смрад, от которого предательски стягивало низ живота. «Иди же!» – повелительно рычало обступавшее ничто. «Остановись, смертный…» – шипел кто-то другой, доводя до ужаса мимолетными касаниями. Словно некто, свившийся в добрую сотню колец, подгонял скулящего от страха человека, вел его согласно своим замыслам навстречу смерти. Ледяной порыв ветра отрезвил старика, но заставил зажмуриться. И он снова оказался в каком-то странном месте. Чадящий факел исступленно облизывал стену, отбрасывая неясные и танцующие отсветы на цепи, растянувшие пленника между полом и потолком. На этот раз это был не эльф, а человек. Вернее сказать, безбородый человеческий мальчишка, безвольно обмякший в кандалах, совершенно обнаженный, как будто только что появившийся на свет. На нежной коже уродливыми змеями сплетались шрамы, старые и новые, сочащиеся сукровицей и гноем. И кровью – куда без неё – подсохшие ручейки спускались по слабо вздымавшейся груди и впалому животу, даже по ногам, собираясь в крошечные лужицы на полу. Обитая железными полосами, дубовая дверь едва слышно скрипнула петлями, открываясь. На пороге стоял черноволосый мужчина, с брезгливой жалостью разглядывавший узника, со стороны казавшегося безучастным. Но даже Нырок видел, что мальчишка подглядывал за палачом из-за русой челки, да и мышцы на руках напряглись, словно бы он пытался выпрямиться, чтобы не представать перед врагом в унизительной позе. Тому это тоже было ясно как день, поскольку он усмехнулся и задумчиво пробежал пальцами по рукояти кнутовища. – Как тебе сегодня спалось, Даррен из рода Брего? – мужчина подтащил к себе стул и оседлал его, с любопытством разглядывая мальчишку. Несмотря на следы от побоев, тот держался чересчур уверенно, чтобы это было правдой, но все равно промолчал. Только сверкнул серыми глазами и поджал губы, пытаясь отвернуть лицо. – Молчишь? Зря, – незнакомец положил на пол свое оружие, с педантичной аккуратностью свивая кнут в кольца. К чему было спешить? – ведь все время принадлежало ему. – Твоему прежнему господину такая преданность на руку, – мужчина глумливо усмехнулся и выпрямился, откидывая со лба упавшие волосы. – Правда, наверное, на ту, что осталась висеть на склонах Ангбанда. Ты же прятал меч, верно? – мальчик упрямо покачал головой, отрицая каждое слово. – Нет? Как же так… Ведь перед самым началом нападения на крепость Маэдрос Руссандол велел тебе сохранить эту сомнительную реликвию любой ценой. Правда, эльфу мнилось, что ты попробуешь смыться, пользуясь творящейся сумятицей, и отсидеться в тылу. Он и представить себе не мог, что человеческая тупоголовость настолько безгранична, что даже преодолеет врожденную тягу к самосохранению. И что ты останешься в охваченной огнем твердыне. Где меч?! – от вежливой насмешки не осталось и следа. Бледное лицо черноволосого словно бы застыло, готовясь растрескаться на сотни кусочков, как пересохшая на солнце глина. Голос, только что разливавшийся сотней тонов и обертонов, обратился в отрывистое звериное рычание, а в темных зрачках разгорелось пламя, напоминавшее затихающий багрянец углей. – Я не скажу, – прохрипел Даррен, вздергивая подбородок. – Я ничего тебе не скажу, Гортхаур! – Не скажешь, – охотно согласился названный и оскалился, – эта ваша верность бессмертному лорду... Такая… – он неопределенно взмахнул рукой, пытаясь подобрать подходящий эпитет, – трогательная и бессмысленная. Знаешь, сколько ты проживешь, отрок? Не многим больше половины месяца, если повезет. То есть, шестнадцать лет, полных слепого служения несуществующим идеалам. А ему отведены десятки, сотни лет, а то и тысячи, при особо удачном для труса раскладе. Ты клялся ему, мальчик? – Да, – лицо мальчишки исказила гримаса ярости, а в глазах плескались слезы, пусть и вызванные гневом. – Весь мой род клялся, ты, предатель мира! Ты ничего не знаешь, тебе не дано этого понять! – Еще бы, – Гортхаур поднялся с пола и с оттяжкой хлестнул кнутом по воздуху, примериваясь для следующего удара. – Мне никогда не понять вашей глупости, смертный. В этот раз он не промахнулся, и дубленая кожа достигла цели – свежая алая полоса пересекла грудь, набрякнув крошечными алыми бусинами. Гортхаур пропустил кнут сквозь кулак и с нескрываемым наслаждением слизнул оставшуюся кровь. Посмаковал на языке, тряхнул запястьем и снова размахнулся, но на этот раз долго не останавливался. Слишком долго, на взгляд Нырка, изо всех сил пытавшегося отгородиться от происходящего и прийти в себя. Когда свист кнута стих, мальчик Даррен напоминал кусок освежеванного мяса – бессердечный палач расцветил следами от ударов даже лицо, превратив его в гротескную маску, но глаза не изменяли старику, как и его слух. Мальчишка упрямо хранил молчание и не проронил и слова, могущего удовлетворить любопытство врага. Гортхаур устало промокнул лоб рукавом и с присвистом выдохнул сквозь стиснутые зубы, потому что эта экзекуция начинала его утомлять. Можно было и дальше хлестать сдавленно постанывавшего мальчишку и не добиться в итоге ровным счетом ничего. – Хор-р-р-рошо, – мужчина отшвырнул бесполезный кнут в сторону, подошел к Даррену и сгреб волосы на затылке в кулак. Тот вынужденно запрокинул голову, с ненавистью глядя в глаза мучителя, не имея возможности даже отвернуться. Ничего долгое время не менялось, как вдруг ноги мальчика, пусть даже прикованные, задергались, будто Даррен тщетно пытался убежать от того, что с ним творил Гортхаур. Потом мальчишка дико закричал и напряженно застыл. – Плита, зал, звезда. Тронный зал, проход со звездой, четвертая плита… а-а-а-а, не-е-е-ет! – с глухим вскриком Даррен снова дернулся, и послышался явственный хруст ломающихся костей. Внезапно и Гортхаур вскрикнул от боли и отстранился, прижимая ладонь к расквашенному носу. – Тупоголовый кретин! – яростно рыкнул мужчина, от души пиная не движущееся более тщедушное тело. – Да как ты посмел! – цепи услужливо звякнули, и парнишка закачался на них, как на странных качелях. Убийца отошел, и замерший от ужаса рыбак увидел, что Даррен из рода Брего больше не дышит, а из уголка его искривленного посмертной судорогой рта медленно сочится вязкая кровавая слюна. Нырок отшатнулся от торжествующего Гортхаура – тот уже было вышел из камеры, но замешкался на пороге, словно почувствовал горящий ненавистью взгляд. Однако не нашел его источника, а поэтому вышел, громко хлопнув тяжелой дверью. – Я солгал ему, – старик даже не сразу сообразил, что с ним кто-то говорит. Повернувшись к Даррену, Нырок сглотнул. Теперь мальчишек было двое, правда, второй был свободен от оков и абсолютно здоров. – Что? – хрипло спросил он, приглядываясь к бесплотному духу, казавшемуся старше, чем его телесная оболочка. Теперь в его глазах скрывался отпечаток прожитых столетий. Или, стоит сказать, прошедших мимо него? Он, так и не ставший мужчиной, перенесший столько боли, смотрел на старика с участием, даже какой-то жалостью. – Я не сказал ему всей правды. Я хотел спрятать меч в тронном зале, но не успел, не смог. – Почему? – Нырок облизал пересохшие губы, но юноша не ответил и покачал головой. Это было более чем ясно – в замке, охваченном горячкой подступающей схватки, нет времени на особо тщательные поиски. – Но я дал слово, свою клятву лорду Майтимо, – Даррен подошел ближе и коснулся морщинистого лба старика, чуть вздрогнувшего от ощущения прохладной ладони на своей коже. – И я её сдержал. Меч спрятан в стене другого коридора, почти в подвале, где и переждал столько лет. Там, где никто не смог его достать. – Никто? – Никто, даже истинный владелец. – Мальчик печально улыбнулся и пожал плечами. – Как выяснилось. – Что же с ними случилось? Неужели они все погибли? – Это печально, Торвин, что ваше поколение совсем не помнит деяний и не интересуется прошлым. Все феаноринги погибли, один за другим, и остался последний, потерянный во времени и сокрытый от судьбы. Меч отца принадлежит ему по праву, и ты должен его вернуть. – Я?! – голос старика сорвался. Искать какую-то древнюю железяку, а потом еще рыскать в поисках мифического персонажа из старых сказок и песен?! – С какой стати? И откуда ты знаешь мое имя, дух? – Это мой долг, Торвин, а значит и твой, – призрак нахмурился и скрестил руки на груди, недовольный такой вспышкой. – Ты потомок моего старшего брата, и мой двоюродный прапраправнук. – Так это все неспроста?! – разъяренно вскрикнул мужчина. – Буря, эти ужасные видения и голоса?! Ты заманил меня на этот проклятый остров, чтобы разобраться со своими несдержанными обещаниями?! – Нет, – Даррен зябко повел плечами и оглянулся. – Это место проклято и само притягивает себе жертв. Думаешь, ты первый, кто попался? – Но кем проклято? Эльфами? – Конечно, нет! – раздраженно воскликнул его – подумать страшно! – двоюродный прадед. – Как ты мог такое подумать?! В разрушении Химринга участвовали многие войска Моргота, помимо Гортхаура и его присных. Здесь были драконы, так что даже спустя столько лет эти земли пропитаны их зловонным дыханием и кровью. И с того момента, как ты ступил на этот берег, ты тоже проклят. Торвин тяжко оперся на стенку, прижимая ладонь к сердцу, все норовившему выскочить из груди. Перед глазами плыло и вертелось, так что старика снова замутило. – Постой, – Даррен протянул руки и сжал виски задыхающегося родича, пытаясь помочь хоть этим. Тот помотал головой, вырываясь, но вскоре сдался, пытаясь упорядочить ход своих мыслей. – Здесь продолжается битва, невидимая, но того не менее жестокая, – мальчик ласково погладил старика по спутанным волосам. – Каждый день и час они сталкиваются друг с другом, но никому не дано победить, потому что противник уже мертв несколько веков. – Но кто сражается и с кем? – едва шевеля губами, спросил старик, страшась услышать ответ. – Скоро увидишь. Найди меч, сын моего брата, и тогда они, может быть, будут свободны. Старик устало брел по очередному коридору, ведя ладонью по шероховатой стене. Его разуму требовался продолжительный отдых, чтобы обвыкнуться с таким невообразимым объемом свалившихся знаний и истин. Но минуты покоя были так же недостижимы, как и смысл указаний Даррена, где искать сокрытый меч. – И кому же нужны такие чудовищные муки? – шипящий шепот обжег затылок, раздразнил ехидным смешком и улетучился, не успел Торвин рассмотреть его хозяина. – Кому нужно слово мертвого, данное мертвому? – краем глаза рыбак заметил какую-то дымку, что клубилась у его ног, не приобретая определенных очертаний, но множа разнообразные силуэты и профили лиц. Один из них показался старику смутно знакомым, но стоило задержать на нем взгляд, как тот распался и превратился в ничто. – Забудь об этой бессмыслице, зачем тебе все это? – голоса звучали все громче и громче, не давая Нырку сосредоточиться на пути. – Тут столько драгоценностей, столько ничейного золота и камней – бери любой и станешь богатым! – разноголосые вопли становились все визгливее, вонзаясь в череп, и без того гудевший, как улей растревоженных лесных ос. – Я обещал, – прошептал он, отмахиваясь от сумрачных видений, – надо мной нет вашей власти. – Конечно, ты же предан умершему родичу до кончиков ногтей, не так ли? Но что тебе это дало? Может быть, здоровье или благосостояние? Может, ты ешь досыта или живешь как король? Где твои дети, старик? Купаются в золоте? – Нет-нет-нет-нет-нет, – старик замотал головой, пытаясь вырваться из этого хоровода, заманивавшего посулами лучше любого ярмарочного торговца. И предлагавшего такую же бессмыслицу и чепуху. – Есть вещи важнее, есть такое слово, как честь. – Кретин. Идиот. Бессребреник. Ты глуп, если думаешь, что они тебя отблагодарят. Молись, чтобы они хотя бы сохранили тебе жизнь! Обнаружить меч оказалось нетрудным делом, Нырок даже удивился, что столько лет этот меч лежал здесь, никем не тронутый. Ножны, завернутые в обрез темной ткани, покоились в небольшой нише чуть выше среднего человеческого роста. Несколько камней чуть выступали из ряда остальных собратьев, но этот дефект не был заметен из-за скудного освещения. Так, спрятанная реликвия напоминала лишь тень, неожиданно отозвавшуюся глухим звоном, стоило лишь коснуться. Торвин осторожно отбросил угол, раскрывая ножны, и обомлел, пораженный сдержанной красотой обнажившегося оружия. И ожогами, глубоко поразившими сталь и иссушившими кожу, так что ремешки жалобно скрипели, стоило их потревожить, поэтому обнажать меч старик не стал. Наоборот, набросил ткань обратно и для пущей сохранности спрятал находку под куртку, всерьез опасаясь внезапных нападений. Этот кошмар был обязан кончиться, и чем быстрее, тем лучше. Тронный зал, несмотря на прошедшее время, поражал воображение, хоть и утратил первоначальную летящую красоту, присущую многим постройкам, в чьем возведении участвовали эльфы. Впрочем, если помнить, что этот замок возводился как укрепление, такое было легко объяснимо. Но старик не смотрел по сторонам. Он, как просил Даррен, положил меч на середину зала, на выложенную на полу восьмиконечную звезду, испещренную трещинами и глубокими царапинами, будто бы её пытались уничтожить и стереть с лица земли. Если бы не выступавшие углы лучей, Торвин и не узнал бы изображения, оказавшегося столь важным для его жизни. Отступив на несколько шагов, Нырок прижался к холодной стене и замер. И духи не заставили себя ждать. Первым прямо сквозь стены на запыленный мраморный пол выпрыгнул волк, пепельно-серый и громадный – таких старик никогда не видел. Его глубоко посаженные глаза сверкали гнилушечным светом, пригвоздившим дернувшегося было старика к месту своим выражением. Ярость и гнев, глубокая тоска и недоверие – все клубилось в этих странных очах, пока зверь широкой дугой обходил оскверненный знак и возлежавший на нем сверток. Из глотки время от времени раздавалось глухое рычание, не угрожающее, но предупреждающее о бессмысленности побега. Об этом же говорили и обнажаемые клыки, внушительные и бритвенно-острые, несмотря на кажущуюся бесплотность волка. Закончив свою проверку, хищник сел и, расставив передние лапы, взвыл, разрывая воздух сложной и невообразимой мелодией, столь несвойственной и чуждой этому месту, да и всему миру живых. Этот вопль несомненно призывал проклятые души – никак иначе, и ни один смертный не должен был его слышать, если хотел остаться в здравом уме. Поэтому Торвин и зажимал уши изо всех сил, пытаясь не пропустить в свой разум столь щемящий, отчаянный и рвущий душу зов. Волку ответил охотничий рог, такой же пронзительный и явственно принадлежавший мертвым, а с последним его отзвуком, медленно растаявшим в спертом воздухе тронного зала, пред глазами онемевшего старика появилось трое призрачных всадников. Их облик страшил, хоть они и не проявляли явственной враждебности по отношению к незваному гостю. Но сам вид плоти, мертвенно-бледной и пропускавшей свет; костей, проступавших сквозь некогда нанесенные раны; даже расшитой золотом и серебром одежды, по странности сохранившей цвета спустя столько лет, напоминал о суетности бытия и единственном конце для всего живого, будь ты человек или эльфийский владыка прошлого. На поясе каждого висел меч, и лишь предводитель сжимал в руках тонкое древко с практически истлевшим знаменем, изображавшим все ту же звезду, что встречалась Торвину и прежде. Безоружный витязь пристально всматривался в человека, осмелившегося призвать Проклятых, с легкостью читая его чувства и потаенные мысли. Его взгляд был сравним с острой сталью, пронзавшей и разделывавшей чужое естество без сожаления, без раздумий. И пусть его кожа так плотно облегала кости черепа, что должна была прорваться от малейшего движения истончившихся и загрубевших мышц, да пугала струпьями давнего ожога – старик не мог отвернуться, испытывая странный трепет и благоговение. И, не отдавая себе отчета, преклонил колени перед фигурой, коронованной венцом, сплетенным из почерневших от времени серебряных нитей. На них недоставало драгоценных камней, а может, по задумке ювелира, их там никогда и не было. – Что привело тебя сюда, человек? – глуховатый голос легко облетел весь зал, забравшись во все мало-мальски заметные уголки. И сразу стало легче дышать, воздух наполнился свежестью и запахом обновленной земли, как это бывает после грозы. – Что заставило моего сына призвать нас, обреченных на бесплотное существование до конца времен? – Я нашел ваш меч, лорд, – Тихо ответил Торвин, с усилием отводя взгляд и всматриваясь в лица остальных. Они чуть дрожали, как будто стремились сорваться с места и умчаться прочь из давно разрушенного дома, словно оковы прежних тел причиняли им боль. Так, и бывший волком на миг потерял свой звериный облик, став эльфом, по какой-то своей надобности усевшимся прямо на пол. А через мгновение, это снова был могучий зверь. – Мой меч? – эльф спешился и подошел ближе, недоверчиво оглядываясь на неподвижно стоящего старика. – С чего бы, тебе его искать? Кто ты такой? – другие призраки так же сошли с лошадей, но не спешили двигаться. – Я потомок Даррена из рода Брего, лорд, и мой предок обещал сохранить это оружие, во что бы то ни стало. – Это правда? – призрак оглянулся на ближайшего витязя и тот кивнул, сверкнув рыжими волосами, яркими даже в столь неясном свете. – Да, отец. Он потомок верного нам рода, и он не врет. – Тебя уже однажды предавали, брат мой,– хмыкнул до сих пор молчавший, и Торвину показалось, что у него двоится в глазах. Да, и другие эльфы были похожи на своего предводителя, но этот казался зеркальным отражением и, как выяснилось, столь же недоверчивым. – Но чем мы рискуем на этот раз? – раздраженно вскинулся волк. – Особенно сейчас, когда и Макалаурэ присоединился к нашей погоне, столь же бесплодной, как и в самом начале пути. – Тем, что он не захочет его отдать, – вмешался предводитель, уже державший в своих руках нераскрытый пока сверток. – Или же запросит непомерную цену, вынуждая её заплатить. Наша дорога стремится прочь от этого края, и малейшее ожидание подобно смертельной агонии. Что ты хочешь за свое деяние, смертный? На миг перед глазами Торвина возникли недавно описанные сокровища, по слухам, хранившиеся здесь с незапамятных времен. Не к ним ли на самом деле, рвалось его сердце? Не они ли направляли все деяния? Старик покачал головой, отгоняя зыбкие и неуверенные мысли; усмехнулся. Днем раньше он бы долго думал, а теперь… все слишком сильно поменялось. И в окружающем мире, и в нем самом. – Нет, высокие лорды, у моего поступка нет цены, поэтому и нечего у вас просить. Лишь об одном молю – заберите умершего за вас с собой. – Пусть так и будет. Наша судьба – гнаться за призрачной надеждой, так что лишняя пара глаз не будет лишней. Быть может, и ты хочешь присоединиться к нам? – Торвин без страха взглянул в обращенное к нему лицо. Ткань, нетерпеливо сброшенная с ножен, валялась на полу, а оружие обрело свое законное место на поясе хозяина. – Позже, мой лорд, – рыбак склонился в легком поклоне. – Но для начала мне нужно починить лодку. Призрак криво улыбнулся, а рыжеволосый герольд прижал изогнутый рог к губам, извлекая новую, на этот раз торжественную и ликующую мелодию. Походивший на отца прогарцевал мимо, оттесняя человека к стене, а волк, в свою очередь, рыскал промеж коней, пытаясь прихватить зубами чье-нибудь стремя. В тронный зал ворвался порыв ветра, где-то на середине пути, обернувшийся уже знакомым Торвину призраком. Даррен закричал, счастливо приветствуя всадников, потом взмахнул проступившими крыльями и взлетел под потолок, чтобы потом приземлиться на подставленную руку сюзерена уже в облике сокола. – Ты сказал свое слово, – произнес Феанаро, разворачивая коня. – Мы же вернемся за тобой, когда наступит срок. И кавалькада в одно мгновение сгинула, не оставив за собой и следа на пыльном мраморе, кроме куска ткани. Покряхтывая, рыбак поднял его и, осторожно сложив, убрал в карман, чтобы потом медленно отправиться к выходу на поверхность. Теперь он не знал, чему верить и чего ждать от окружающего мира. Легенды, которым должно было давным-давно пропасть бесследно, бродили неприкаянными по округе и творили чудеса, вмешивались в судьбы. В этом Торвин-Нырок и убедился, когда на берегу его ждала абсолютно целая лодка с полным кошелем драгоценных камней внутри. Этот Дом всегда платил свои долги.