Мальчики ничейной земли

— Не надо, — качаю головой. Тин играется с моей винтовкой — вертится из стороны в сторону, беспорядочно тыча дулом в воздух, хмурится и громко причмокивает губами. Вроде как имитирует звук, с которым выпустил бы в янки весь магазин патронов. — Она же припадочная, эта «эмка», — говорю, и Тин замирает, прислушиваясь. Таращит на меня черные глазищи и склоняет голову набок. Будто и вправду понимает, что я там ему на своем американском толкую. Куда уж ему. По-нашему Тин знает только «Доброе утро», «большая жопная дырка» и «Алекс» — все, на что хватило моих педагогических сил. — Да опусти ты, обезьяна несчастная... — хватаю винтовку за ствол, хотя на учениях велели никогда так не делать, и выбиваю ее у Тина из рук. Винтовка глухо шлепается в вязкую грязь. В эмке, этой вонючей трубе для отстреливания с гордым названием «эм шестнадцать», уже столько нагара, что если она и бахнет каким-то чудом, то только в обратную сторону. Предпочитаю не рисковать своим здоровьем и здоровьем Тина. Он мне еще нужен для компании. Тощий недокормленный мальчишка. Слишком бледный и большеглазый для азиата — метис, наверное. Когда мы встретились, то были по разные стороны. Помню, что сразу заприметил его в толпе вьетнамцев, вывалившей из непроглядной зелени джунглей. Тин, еще продолжая бежать по инерции, выстрелил в наших один раз. Вздрогнул крупно всем телом, будто пуля прошила насквозь не безымянного янки, а его самого. Споткнулся, остановился. То ли заплакал, то ли засмеялся, попав под волну паники, бешеного адреналина и нездорового возбуждения, и выстрелил еще несколько раз. Выглядело это так, словно, испугавшись, что отнял жизнь у перепуганного америкоса, не успевшего перезарядиться, Тин захотел наказать себя полным безраздельным ужасом смерти. Он стрелял, стреляли его люди, и стреляли наши, пока посреди разрушенного палаточного лагеря не осталось двое — я и Тин. У меня была в руках только винтовка, которую уже тогда, в самом начале высадки нашего отряда на вьетнамской земле, дико клинило. Я понимал, что нахожусь в большой жопной дырке, и что жить мне осталось считанные секунды, которых едва хватит, чтобы вспомнить о маме, потосковать по вкусу настоящего горячего бургера с говяжьей котлетой или пропеть про себя кусочек американского гимна. Мне было без трех дней восемнадцать, я тогда умел стрелять только по деревянным мишеням, в первый раз попал в гущу военных событий и в первый раз увидел настоящую смерть. Я обмочился так, что насквозь промокли камуфляжные брюки, и даже немного натекло в ботинок. Я был уверен, что вьетнамский сопливый мальчишка, по виду едва перескочивший порог совершеннолетия, сейчас отправит меня ко всем святым. Но Тин опустил ружье, упал на колени в лужу грязи, сбрызнутую свежей кровью. Его рот исказился в беззвучном жалобном крике, он спрятал чумазое лицо в дрожащих ладонях и громко по-детски разрыдался. Он подарил мне жизнь. Так прозаически просто. И с тех пор мы никого не убиваем. Уходим в обратном от Ханоя направлении через джунглевые заросли, полные прелой затхлости и заразы, медленно расходуем паек, который был рассчитан на весь мой отряд. Зализываем раны, латаем друг друга медицинским спиртом и эластичными бинтами. Стараемся не называть даже про себя на родных языках страшного слова «дезертир». Доживаем последние дни, развлекая себя дряхлой магнитолой, которая крутит только не ко времени жизнерадостные песни Элвиса, тремя номерами глянцевой порнухи, оставшейся от сержанта Купера, и сексом. Не знаю, что именно меня толкает к Тину на ноте неудовлетворенного обостренного нервотрепкой возбуждения. Может быть, осознание того, что я больше не увижу девичью упругую грудь, что никогда не присуну дружка симпатичной студенточке из Сакраменто. Девчонки в лимонно-желтом платьице и с завитыми светлыми кудрями здесь нет. Зато есть Тин. Щуплый вьетнамский мальчишка с черными глазами и густыми как у насупленного филина бровями. Живой, с готовностью отзывающийся на скупую ласку под матерчатой крышей палатки. — Не бери больше оружие, — говорю твердо, как всегда игнорируя языковой барьер. Я смотрю на винтовку, которую угробил в зловонной луже. И думаю о том, что мне надо перепихнуться прямо сейчас. Беру Тина под локоть, тащу к сброшенным на землю доскам, кое-как покрытым пледом и солдатским тряпьем. На этой одежной куче, сверкающей американскими погонами, раскладываю безропотного Тина, стягивая с него штаны, которые еще две недели назад стали ему безбожно велики. — Алекс, — говорит он тихо и почти без акцента, пока я шарю измазанными вазелином пальцами у него между ягодиц. Там уже так все разработано, что я без труда выверенными трущими движениями достаю до простаты, и Тин вздрагивает и томно хрипло постанывает, зарываясь носом в грязный рукав куртки. — Что тебе сразу Алекс, — бурчу негромко, расстегивая ширинку и наваливаясь на него всем телом. Головка моего члена утыкается в жирную от вазелина дырку и легко, будто к себе домой, проскальзывает внутрь. Меня распирает от возбуждения. Оно копится внизу живота, и оно же дерет глотку животным рыком. На глаза выступают слезы, когда мои яйца шлепаются с пошлым глухим звуком о костлявый зад Тина, когда член оказывается крепко сжат со всех сторон, когда от этой жаркой тесноты сносит крышу ко всем чертям. — Алекс... — стонет Тин подо мной, неловко и отрывисто подаваясь бедрами навстречу. Я толкаюсь в него грубо и с отмашкой, не щадя нас обоих. Впиваюсь зубами в плечо Тина, тонкое, почти девичье. Волна душащего блаженного удовольствия, так резко контрастирующего с отчаянием реальности, что становится больно, несет меня сквозь дебри страха и закостенелой озлобленности. Несет к мимолетному острому счастью, которое вновь вдребезги разобьет мне сердце. Я представляю, как кончится война. Как я увезу Тина за океан, и мы поселимся в тихом домике, затесавшемся среди ферм мирного Висконсина. Как я обучу его американской грамоте и буду смеяться над его сюсюкающим вьетнамским акцентом. Как буду возделывать землю и растить урожай от весны до осени. Как буду пялить Тина всласть на клетчатом красно-белом пледе для пикников на обласканном солнцем холме. Как мы будем слушать Боба Дилана и запивать горячие сальные бургеры холодным пивом. — Алекс, — всхлипывает Тин. Я содрогаюсь, кончая в него, и вынимаю член, чтобы в бессилии рухнуть рядом, уставившись в ясное небо. Наслаждение рассеивается, и остается только горчащий на языке привкус желудочного сока, да чувство щемящей тоски. Неужели, мы просим так много? Мы не хотим умирать в одиночестве, гаснуть в вони напалма или смотреть, как опускается с неба град пожранного огнем металла — останков «Фантома», влетевшего на полном ходу в советский «Миг». Нам не за что сражаться, из нас ужасом и болью вымыло любовь к отчизне. Мы хотим быть мальчиками ничейной земли.