мой мир

Мир. Наш привычный и спокойный, со своими несущественными, бытовыми проблемами, с простыми законами и приятным повседневным враньем — про погоду, быть может — и с улыбками заведомо фальшивыми, одновременно отчего-то приятными. Наш маленький мирок, города или квартала, какого-то потрепанного дома. И знаете, что же самое грустное? Понимать, что твой мир, твоя чертова вселенная заключена в чьих-то уставших глазах. В глазах живого человека, обычно-серого и печального, как загрязненное озеро, больше похожее на болото. На болото, в котором ты видишь жизнь и красоту, в тех бликах на воде, оставляемых яркой лампой рядом, в тех пластиковых бутылках, по которым скачут лягушки. Ведь грустно же, что без него ты останешься никем. Ошметками прошлого, наивной глупой девочкой с тягой к алкоголю и маленьким струнным инструментам. Кем-то определенно важным и необычным, но застрявшем в своей влюбленности вместе с ним. Лиза не хотела этого. Ни осознавать свою беспомощность, ни предпринимать что-либо, чтоб выбраться из этой мерзкой паутины зависимости. Не хотела она и влюбляться, но спрашивает ли об этом судьба? Или может тот идеальный Бог, коему вы так сильно верите? Конечно же нет Им плевать, если честно. Ваши божества и духи, эта лицемерная судьба — все они действуют по сценарию, в руках марионетки, такой же властной, как и они сами: в руках людей, прогнивших и бесчувственных. В руках ваших собратьев, что обещают все и чуточку больше, при этом смеясь за спинами доверчивых людей, позже отбирая у вас даже самих вас. А потому, надеяться на что-то, пуская все по течению глупо. Она поняла это, сегодня или вчера? Или год назад, или еще в юности? Может просто знала, с самого начала, что все в ее жизни, каждое событие и каждый день — совокупность ее поступков и решений. Просто именно сейчас эта мысль, почему-то, засела глубже всего, прилепилась, как пиявка высасывая все силы. Сегодня, она приняла это все, ту мысль, что ответственна за все именно она и на душе стало легче как-то и как-то спокойнее. Волны бесконечного океана, состоящие из мыслей и переживаний, перестали топить ее и утихомирились. Бушевали в черепушке только чувства, и Лизавета даже не понимала какие: слова любовь и страх стали чем-то похожим на синонимы, а потому различать их было сложно и тягостно. Как близняшки, они пробудились и были «приняты» в эдакую семью чувств одновременно, принося радость и ярость в себе. Вместе с ними пришел еще и алкоголь. Абсолютно разные порции и виды, места и промежутки времени между приемом — просто чуть чаще, чем раньше, заглушая боль от собственной беспомощности и ничтожности. «Так ведь делают героини бульварных романов?» — думала девушка, — «Напиваются в баре и ноют бармену о своей несчастной любви?» Просто, это было так по девчачьи и по детски — носиться за мальчишкой, смущаться, но молчать — что смеяться хотелось до слез и без передышки. Потом, правда, плакать хотелось и кричать, но все это только после похмелья. Она заплачет. В какое-нибудь теплое майское утро, наступающее в 11-ть, когда голова раскалывается на части из-за вчерашнего перебора. В те самые часы, когда птицы со своим щебетанием могли бы давно свалиться заживо, но Лиза еще в противной полудреме, распласталась, словно амеба по дивану. В те чудные минуты, когда рука все-таки доберется до телефона, дабы узнать время, но обнаружит непрочитанное сообщение. Именно тогда она заплачет, наполняя комнату громкими вслипами и заглушая другие звуки — ей ведь можно, она счастлива… *** Ответ "ты мне тоже небезразлична" был простым и незамысловатым, но трогал девушку до глубины души.