Питер-Лондон-Сеул

      Табло прилёта пестрит быстро сменяющимися цифрами и словами. В виске непрерывно щёлкает, там незримый таймер отсчитывает время. Бокуто гипнотизирует строчку с рейсом из Токио, та тревожно вспыхивает красным — Delayed. Такими темпами Куроо прилетит только к отлёту самого Бокуто.       От обиды перехватывает горло. В самом деле, выкраиваешь считанные часы для долгожданной встречи и те сжирает нелётная погода! Во взрослой жизни дороже всего оказалось время. Бокуто не отказался бы, чтобы ему платили минутами, пусть нерегулярно, лишь бы он мог тратить их на действительно важное: засыпание втроём под одним одеялом, ленивые воскресные завтраки, прогулки за руку по кромке океана или пыльным улочкам какого-нибудь городка, рассказы Куроо обо всём на свете и угловатые улыбки Акааши, слепящие ярче олимпийского золота. Последняя такая встаёт перед глазами особенно явственно, и Бокуто открывает их, долго промаргиваясь от незаметно накрывшего сна.       Шесть утра. Холодно. Правое колено ноет на одном тоне. Хочется попрыгать или хотя бы походить, разминая застывшие мышцы, только движения выходят неуклюжими, будто бы он в жёстком скафандре. Английская речь, как чеканный шаг, отдаётся в голове монотонным гулом; табло двоится, мешая рассмотреть статус нужного рейса. Раскинувшийся за панорамными окнами Лондон сонно перемигивается разноцветной иллюминацией со своим двойником в чёрном провале космоса.       Бокуто отворачивается: с этим городом не договоришься. Он ослепительно красив и настолько же бездушен. За чопорными фасадами анфилады тесных комнат, в провалах узких окон беспросветная пустота. Лондон напоминает закоснелую, выжившую из ума старуху, выдающую хлам за сокровища, и сами лондонцы под стать: надменные и прямые, будто вместо позвоночников у них дубовые трости, а равнодушно-вежливые улыбки передаются по наследству вместе с фамильными драгоценностями.       Как тут может нравиться?       Бокуто сгибает руки в локтях, потом с усилием разгибает их. Повторяет тоже самое с ногами, стараясь не задеть чужие чемоданы; окружающие смотрят с неодобрением.       Это тоже напрягает.       Невольно думается, каково было Акааши, когда на него обрушились хейтерские статьи и комментарии, а он, Бокуто, оказался бессилен даже перед своими эгоистичными желаниями. Если теперь Акааши пошлёт их далеко и безвозвратно, это будет даже справедливо.       Наушники хрустят в кулаке. Бокуто разжимает ладонь, закусывая стон отчаяния, и вскакивает, едва разминаясь с почтенной дамой в широкой шляпе. Вслед несётся тонкий лай йорка, в другой бы раз Бокуто непременно напросился потискать его за плюшевые бакенбарды, но прямо под табло виднеется знакомый силуэт. Бокуто наваливается на него сзади, тыкаясь в мокрую шею. Он втягивает носом тёплый запах дыма, судорожно ощупывая руками скользкую кожу потёртой куртки. Потом быстро поводит ладонями по обтянутым влажной джинсой бёдрам, убедиться, что это не иллюзия, и скрещивает их на чужой груди, прижимая к себе.       Если это не Куроо, быть ему битым.       Тело, так невыносимо похожее на друга, напрягается, отбивается ногой в тяжёлом, зло звенящем ботинке. Тут бы и отпустить, смиренно склониться в поклоне, мол, обознался, но одна лишь мысль, что Куроо привиделся, отдаётся реальной болью.       Бокуто мотает головой, перемешивая остальные недодуманные мысли, и стискивает руки крепче. Под ними хрустит. Между рёбер втыкается локоть, вынуждая отступить. Силуэт оборачивается настоящим Куроо. Тот насмешливо присвистывает, окидывая с головы до ног долгим изучающим взглядом:       — Призрака что ли увидел?        Бокуто смотрит на табло, хватаясь на всякий случай за рукав чужой куртки. Напротив утреннего BA 4609* всё тот же опостылевший Delayed.       — JL 41,* — Куроо откровенно ржёт. — Я же писал тебе номер рейса.       Бокуто смотрит на него и не может насмотреться: длинная намокшая чёлка облепляет лоб, капли с неё разбегаются по выбритым щекам и подбородку, блестят на обглоданных губах. Несмотря на кожанку и рваные джинсы Куроо выглядит солидно, как самому Бокуто не удаётся даже в строгом костюме, только в глубине воспалённых глаз грезятся проблески былого задора. Он немного чужой и всё ещё эфемерный. Хочется трогать его, убеждаясь в реальности происходящего, ведь между ними что-то происходит, неосязаемое и безмолвное, прячущееся в осторожных касаниях пальцев, скользящих вдоль фаланг и жил, сплетающихся на миг, перехваченный взгляд, и так же быстро отступающих в нейтральную зону обычного рукопожатия.       Куроо резко отдёргивает руку.       — Ксо, бро, ты так смотришь, будто трахнуть меня хочешь!       — Ты знаешь же, — Бокуто честно не отводит глаз, — чего я хочу.       Потому что не трахнуть, не в прямом, по крайней мере, смысле, но как это объяснить, он не знает.       Куроо замедленно кивает, будто понимает, и выглядит скорее растерянным, чем злым или обиженным. Бокуто делает глубокий вдох, растирая горящую ладонь, и продолжает:       — Меня вставляет, когда ты трахаешь Кейджи.       «Когда он принимает тебя как меня, нас двоих — как само собой разумеющееся».       — Хочу видеть это.       «Как вам хорошо».       — И чувствовать вас обоих.       «Быть нужным вам двоим».       Мысли путаются как нитки в клубке, перебивают друг друга, выскакивают не по-порядку, теряя в слюне и воздухе целые фразы. На неподвижном лице Куроо проминается только рот, пока ухмылка не истончается до кривого лезвия янагибы.*       — Пожалуйста, просто люби его!       «Люби то, что люблю я!»       Бокуто замолкает, пытаясь отдышаться. Внутри всё колотится и дребезжит, как бывает в хорошем матче, когда приходиться выцарапывать каждое очко. Люди обходят их довольно далеко, словно они заразные или опасные. Вряд ли во всём Хитроу найдётся более десятка человек, понимающих японский, скорее дело в том, насколько громко он говорил, чем в том, что именно он говорил. Вид Куроо свидетельствует об обратном: он, Бокуто, ужасен.       Но что вообще плохого или ненормального в желании разделить самое дорогое и нужное с тем, кого ты любишь?       — Дурак! — бросает Куроо, ловким движением зажимая шею в локтевом сгибе.       — Кто бы говорил, — Бокуто отвечает придушенно, ударяя несильно, но твёрдо в открытый живот. Куроо сгибается пополам, выпуская из хватки; хриплый смех процарапывает до самых скрученных кишок. Бокуто шлёпается задницей об пол, их лбы встречаются неминуемо, словно разнополюсные края магнита. Так можно, так нужно — глаза в глаза, до искр, до слёз, без слов.       — Я в твоём разрешении не нуждаюсь, — голос друга гаснет в пелене жуткой боли. Колено горит огнём, вынуждая искать опору. Приходится закусить губу, чтобы не выдать себя, но Куроо понимает всё сам. Он резко наклоняется, вздёргивая штанину вверх. Бокуто невольно прикрывается руками: жёсткий ортез постыднее голой задницы.       — Что это? Ты снова упал?       Бокуто упрямо вскидывает подбородок.       — Я буду прыгать, пока могу.       — А потом?       — Думаешь, без волейбола я ни на что не годен? И никому не нужен?       — Мне нужен, — Куроо передёргивает плечами. Между пальцев мелькает смятая сигарета. — А у Кейджи сам спросишь.       Он протягивает руку, помогая подняться. Бокуто ловит его взгляд, боясь разглядеть ненавистную жалость; видит — тень собственного страха, бесплотную и слабую, корчащуюся в жёлтых всполохах взявшегося табака.       На улице он подставляет лицо под моросящий дождь. Жемчужно-серый город проступает размытыми очертаниями, не теряя при этом величественности и строгости, но теперь в нём сквозит что-то другое — знакомое и тёплое. Вытянутый вверх силуэт башен и домов неуловимо напоминает другой, видимый больше года из окна питерской квартиры, и в этом чудится знак одобрения.       — Уф, как давно я здесь не был! — Бокуто втягивает сырой воздух с удовольствием. За спиной щёлкает зажигалка.       Куроо с Лондоном и вовсе не знаком.       В Хакни они добираются только через три часа. Лондонская подземка, словно в отместку за утренние мысли, долго кружит в своих лабиринтах, хотя, наверное, всё дело в том, что нужную станцию Бокуто помнит только на вид, и им приходится подниматься с десяток раз, ныряя обратно в хитросплетения метро. На углу, где раньше пахло карри, теперь кофейня. Они падают в гостеприимные кресла возле высокого узкого окна, заказывая сразу по два напитка. Куроо цедит эспрессо, Бокуто — апельсиновый фреш. В серой дымке тумана виднеется воспалённое солнце. Дождь прячется в трещинах асфальта и голых ветках. Сходство с Питером усиливается от постоянного ощущения зябкости, въедающегося до самых костей. На удивление, это не раздражает, даже по-своему бодрит; хочется прыгать и немного кричать, хотя радоваться особо нечему.       Если верить консьержу, Акааши съехал четыре месяца назад, ещё до олимпиады. Где теперь его искать, ни один из них не знает, номер телефона тот тоже сменил, не оставив координат даже общим знакомым.       Бокуто лениво просматривает ленту твиттера, игнорируя фотографии Ойкавы в тридцати трёх позах и его же многозначительные сообщения. Потом переходит в профиль Акааши. Его закрытый аккаунт не обновлялся уже три дня.       — Доставай карту, — Куроо заглядывает из-за плеча, жадно впитывая скупые твиты. Бокуто пододвигает смартфон на середину стола; друг так и не вернулся ни в твиттер, ни в лайн, и это больше не кажется смешным.       Виртуальное общение не греет, провода не искрят, экраны гаджетов, сколько бы не вместили в себя пикселей, не передают ни капли тепла. Можно годами обманываться глянцевой улыбкой супер реалистичного изображения, но так никогда и не узнать, какова её цена. Ещё проще довольствоваться отговорками, особенно, если они так удобны тебе самому.       Между ними, на самом деле, не километры и часовые пояса — белый шум чужих суждений и чужих же надежд. Сквозь такой не докричаться, разве что — дотянуться рукой, но только наяву, по-настоящему.       Как же поздно он это понял! — обида на самого себя подкатывает тошнотворным комком. Бокуто заливает её остатками сока; обычное движение согнутой ногой прошивает болью, уже не яркой, монотонной, накрывающей взамен чувством бессилия.       — Бросим монетку? — улыбка выходит жалкой — заискивающей.       — Пойдём по селфи с едой.       Мысль кажется здравой, даже гениальной. О чём Бокуто тут же и говорит, пряча отголоски боли в торопливом восторженном темпе. Так же быстро он выкладывает содержимое карманов на стол: билет, кредитка, пара монеток, вырезанная из газеты фотография Акааши, наконец, туристическая карта.       — Зачем таскаешь это? — Куроо болезненно морщится, указывая сигаретой на изрядно помятый снимок. Напряжённые пальцы ломают фильтр.       — Он тут мило выглядит. И…       — Почему это вообще попало в газеты?       — Его агенство сделало заявление о нашем расставании. Ты молча дулся. Что ещё мне оставалось делать, кроме как подтвердить? Он знаешь же какой упрямый!       — Что он сказал тебе тогда?       Бокуто улыбается, выходит явно неубедительно.       — Ладно, не вспоминай, — Куроо обваливается в кресло, старательно делая вид, что ему всё равно.       — Пожалуйста, не останавливайтесь, — Бокуто повторяет заученные до малейшей интонации слова. — Без меня.       В стекло бьётся сонная летняя муха. Куроо следит за ней с прищуром хищника. Пережёвывает кусок сахара, громко разгрызая его зубами. Бокуто невольно отодвигается.       — И ты не остановился?       — Кхм… — Бокуто думает, что уже не важно, сколько матчей он отсидел на скамейке запасных в полной прострации, и старательно тянет улыбку. — Разве что на минутку.       Куроо фальши не замечает, он слишком погружён в свои мысли, тоже явно не радужные.       — А мне он сказал, что трахался со мной по твоей указке, — его голос прорывается скрипом, взгляд — дырявит насквозь. Бокуто смотрит на муху, вдавленную в стекло, видит — себя: самодовольная рожа светится и лоснится.       — Тецу…       Куроо перебивает, вдаряя костяшками по поверхности стола:       — Ксо! Я сам это сказал! — за гулким стуком слышится скрежет зубов. Под натянутой футболкой вспучиваются шипы позвонков. Отчаяние Куроо ощутимо физически, оно оседает на кромке зева противной плёнкой, какую не откашлять, ни протолкнуть слюной. Бокуто касается ладонью напряжённой спины, просто удерживает её между лопаток, считывая бешеный стук чужого сердца.       — Где там твоё фуд-порно?! — Куроо резко подскакивает со стула, сбрасывая руку. Глаза лихорадочно блестят.       — А, может, отойдём в туалет? — Бокуто оглядывается: посетителей немного и все они вроде как увлечены своими делами, но всё же…       — Фотографии с едой из твиттера Акааши, говорю, покажи, — Куроо ухмыляется, становясь наконец похож на самого себя, и складывает чашки друг в друга. — Excuse me, — машет официантке, раскладывая на освобождённом месте карту Лондона.       К вечернему чаепитию становится ясно, что квест провален: Акааши упорно не находится. Похоже, он покинул эту грешную землю или стал невидимкой, ведь ни в одном из двадцати трёх заведений, вычисленных по геотегам, его никто не опознал, хотя Куроо вытряс весь персонал до управляющих, разя красноречием и чёткостью произношения. Бокуто остаётся лишь ухать под руку, предъявляя красочные фотографии блюд, от одного вида которых рот наполняется слюной, а желудок гложет рёбра. Еду официанты узнают, обещают принести такую же, только через пять минут, Куроо на подобное вежливо откланивается, выталкивая на улицу, где в отсветах фонарей они разглядывают снимки снова и снова.       За эти несколько бесконечных месяцев Акааши здорово набил руку в фотосъёмке, украсил собой десяток разворотов модных журналов, и даже на утренних сонных селфи казался отдохнувшим и счастливым.       Будто кричал, что всё у него — без них — хорошо, даже — великолепно.       Бокуто отряхивается — от разъедающих мыслей и холодных капель. Зонта ни один из них взять не догадался.       — Хей, бро, — доносится из-за спины. Куроо стоит напротив красочной афиши. Ничего экстраординарного, обычная реклама какого-то местного шоу, они проходили мимо подобных раз двадцать сегодня.       — Оя-оя, — воздух стопорится в груди. Куроо заходится в кашле, Бокуто машинально прикладывается кулаком между его лопаток. С глянцевого плаката укоризненно смотрит Акааши; в клетчатой юбке и с подведёнными глазами он выглядит богически.       — Это килт.       — А?       — Это не совсем юбка. Вернее, юбка, но мужская, национальная одежда шотландцев, — поясняет Куроо на недоуменный взгляд. Бокуто закрывает рот, а то дождь прямо в глотку капает, и поправляет штанину. Яйца гудят. Голые колени Акааши бесстыдно белеют из-под края ткани, Бокуто не замечает, как обводит их контуры пальцем, отдёргивая руку лишь на голос друга.       — Пойдём, — Куроо перебирает губами, как если бы между ними была сигарета. — Я узнал, где это будет.       Бокуто прикрывает веки, но и так видит эту чёртову мужскую юбку, медленно скользящую вверх по жилистым напряжённым ногам.       — И нет, мы не будем красть плакат, — хмыкает совсем близко Куроо. — Сегодня не Рождество.       — Не Рождество, — вздыхает Бокуто, дополнительная порция удачи им бы не помешала.       Длинное низкое здание с резкой подсветкой в алых тонах среди викторианских особняков смотрится странно, будто его забросило сюда из какого-то другого города или времени. Бокуто не разбирается в архитектурных стилях и исторических эпохах, он вообще ни в чём кроме волейбола не разбирается, просто полагается на первое впечатление.       — Этот театр похож на бордель, — злой шёпот рассыпается гулким эхом. Бокуто закрывает рот ладонью, иначе не заткнуться. В самом деле, почему Акааши должен делать только то, что нравится самому Бокуто, тем более сейчас, когда у них не осталось друг перед другом никаких обязательств.       — Раньше здесь был доходный дом, — Куроо скалится, будто это не одно и тоже, что и бордель. Сигарета в углу рта вспыхивает красным огоньком, такие же зловещие догорают в прищуренных глазах. Хочется дотронуться до него, прикоснуться хоть пальцем, чтобы унять дрожь в ногах.       Куроо хлопает по плечу, притягивая к себе. Удерживает так минуту, или все две, Бокуто как раз хватает, чтобы вдосталь вдохнуть его запаха: тёплого, вкусного, так тесно сплетённого с ароматом горелого табака, что кружит голову.       — А теперь молчи и улыбайся! — Куроо одним движением взъерошивает мокрую чёлку и поднимает воротник куртки. Потом долго ощупывает карманы, пока не вытаскивает бейджик на длинной ленте. Бокуто успевает разглядеть лишь press, как Куроо машет им перед ошарашенными лицами охранников. Английская речь бьёт по вискам холостыми, отдельные слова прорезаются в общем гуле оживлённой улицы, но их слишком мало, чтобы понять, о чём идёт разговор.       — He's the cameraman I talked about, (1) — Куроо делает приглашающий жест рукой, другой залихватски щёлкает зажигалкой перед сигаретой, зажатой в зубах мрачного парня с бычьей шеей.       Бокуто поднимает руки и прищуривает один глаз, будто у него на плече и правда камера. Парни переглядываются между собой, по равнодушным лицам не поймёшь, чего теперь ждать. Куроо деланно смеётся, прикуривая сам. Он говорит быстро, но чётко, как у самого Бокуто никогда не получалось, упоминая смутно знакомые имена. Бокуто ловит себя на мысли, что неотрывно следит за его руками: как он подносит ко рту сигарету, как стряхивает эффектным щелчком пепел в бумажный стаканчик из-под кофе, как поправляет чёлку, упрямо падающую на глаза.       Восемьдесят три дня — Бокуто не может перестать считать эти чёртовы дни без — это практически вечность.       — Так Кейджи здесь? — он не выдерживает на третьей, странно пахнущей сигарете, пошедшей по кругу.       Колено ломит от сырости.       — Keiji? — кто-то за спиной переспрашивает с сильным акцентом. Рот Куроо обваливается жуткой ухмылкой, а вынырнувший из тёмного провала входной двери незнакомец лезет обниматься, будто бы они знакомы.       — Charles Brady, — он улыбается, протягивая руку, Бокуто машинально пожимает её, снова выпадая из общего разговора. Кажется, его с чем-то поздравляют, но точно не с олимпийским золотом, уж это словосочетание он распознаёт на любом языке.       — Он, что, не знает кто я? — звучит капризно, но Бокуто ничего не может с собой поделать; быть бесполезным невыносимо обидно, а он бесполезен, как прохудившийся зонт.       Куроо качает головой, заходясь кашлем, подозрительно похожим на смех.       — Зато он знает Кейджи и проведёт нас к нему.       Рыжая оглобля, Бокуто на минутку забыл имя этого парня, тут же разворачивается и повторяет Keiji-Keiji с ещё более подозрительно счастливым видом.       Внутри здание ещё больше похоже на бордель. Вызывающе накрашенные девушки бесстыдно расхаживают в одном белье, а то и с голой грудью, примеряют нечто, лишь отдалённо похожее на одежду, громко смеются, отхлёбывая прямо из бутылок. Вокруг них с кисточками и иголками мельтешат люди неопределённого пола; везде раскиданы сумки, куртки, туфли, косметика; над всем этим гремит резкая музыка. Бокуто впитывает мешанину ярких красок и непривычных запахов, выдавливая из себя лишь хриплые Hello. В другой бы раз он непременно разглядел все эти смешные зеркала с лампочками, цветные банки и бутылочки, потрогал развесистые перья, торчащие из юбок и париков, сейчас же сквозь тяжёлые мысли пробивается лишь головная боль, не отвлекая, а усугубляя раздражение.       Акааши наверняка встречается с этим манерным дрищём.       — Думаешь, очень невежливо дать ему в морду? — Бокуто дёргает Куроо за полу куртки. Оставить все тирании привычки в одночасье не получается. Он правда старается, но неприятное ощущение, что кто-то зарится на его кусок торта, не отпускает.       Хотя Акааши, конечно, не торт.       — Думаю, при первой встрече это немного неучтиво, — Куроо снова ржёт. И как только ему удается справляться с желанием запереть Акааши в спальне, чтобы никто другой даже не смотрел на него?       Куроо оглядывается, видимо уловив обиженное пыхтение, потому что щёлкает по носу пальцами, заставляя выпрямиться. Это нелегко: плечи ломит, будто на них повисло стальное лондонское небо, ноги заплетаются, двигаясь натужно, в чёртовом колене скрипит и хрустит. Бокуто невольно отводит взгляд; улыбка Куроо слишком понимающая, жжёт насквозь нескрываемыми желаниями, такими же банальными, эгоистичными, как его собственные.       Они хотят одного — Акааши. Это успокаивает и раззадоривает одновременно.       За анфиладой длинных плохо освещённых комнат оказывается коридор. В нём царит тот же дух запустения и вековой сырости. Пробирает дрожью, от взмокшей макушки до мокрых же пяток. Бокуто ступает осторожно, каждый шаг сопровождается хлюпаньем в кроссовках, отдаётся тупой болью, только не в колене, а в стянутой невидимыми ремнями груди. Там стучит — сильно и безудержно, словно торопит, будто знает, что ещё чуть-чуть, несколько минут или даже секунд, и он — они — безвозвратно опоздает.       Бокуто вылетает из двери первым и замирает, не в силах вдохнуть. Акааши сидит на корточках возле стены, запрокинув голову. Курит. Смотрит куда-то в тёмное давящее небо. Он кутается в большую растянутую толстовку, в которой Бокуто с удивлением узнаёт свою, потерявшуюся прошлой зимой, но даже мягкая пушистая ткань не сглаживает острых углов плеч и локтей. Бокуто невольно делает шаг вперёд, Куроо крепко хватает за руку, не позволяя выйти из тени нависшей арки.       Акааши чуть вздрагивает на звуки, мажет невидящим взглядом и затягивается сгоревшим до фильтра окурком, снова уставляясь вверх. По белым пальцам сыпется пепел. На лице печать усталости и апатии.       Фотографии врут. Как и слова.       Акааши кричит, Бокуто слышит его простуженный голос так же чётко, как безмолвный рык Куроо, как собственное сердце, зашедшее в мучительном престо.       — Мотор! — громко рявкает Куроо, выходя на свет. — Работаем! — он прищёлкивает пальцами, подзывая, и Бокуто выпрыгивает следом, машет рукой, будто крутит ручку допотопной камеры. Он старательно надувает щёки, выдавая звуки лишь отдалённо напоминающие стрекот ленты, но вспыхнувшее на мгновение удивление на лице Акааши стоит и не такой глупости.       — Акааши-сан, позвольте задать вам всего один вопрос! — Куроо подставляет Акааши под нос сжатый кулак с серьёзным видом. Он даже подбирается весь, будто правда в кадре.       Акааши хмурится, щёлкая суставами пальцев так, будто всерьёз намерен их сломать.       — Что ты делаешь после показа? — Бокуто не отстаёт. — А то совсем ночь, а мы голодные и ночевать негде!       — Разве в прошлый раз я выразился недостаточно ясно?       — Давай поговорим.       — Нет, — тот жёстко отрезает, поднимаясь. Раздавливает тлеющую сигарету как нечто омерзительное.       Бокуто находит ладонь Куроо, легко пожимая её. Друг отвечает чуть резче, едва заметно кивая на Акааши, сверлящего их сцепленные руки откровенно зло. Наверное, в прошлой жизни, они были близнецами, потому что понимать Куроо легко, как самого себя, и дело тут вовсе не в пресловутой любви или вожделении, их связь другая, где-то на уровне нервных окончаний или ещё какой-то замысловатой химии, она вне сознания, и уж кому-кому, а Акааши однозначно нечего о таком беспокоиться. Бокуто только открывает рот, чтобы всё это объяснить, как его накрывает пальцами, пропахшими насквозь табаком и чем-то приторно-сладким, как те блестящие баночки и бутылочки, какими уставлены все поверхности гримёрок.       — Пожалуйста, нет, — Акааши повторяет холодным непререкаемым тоном, не сводя напряжённого взгляда. — Я только привык без вас.       Сдавленный смешок звучит оглушительно, отражается от сырых стен, возвращаясь в многократном размере. Куроо улыбается снисходительно, как маленькому ребёнку, говорящему очевидную глупость.        — Разве ты привык? — его вкрадчивый тон похож на мурлыканье, такое игриво-ласковое мурлыканье, угрозу в котором ощущаешь инстинктивно. Бокуто от него ведёт. Акааши похоже тоже: его пальцы мелко дрожат, едва удерживаясь вдоль бедра, хотя лицо всё так же безразлично и хмуро. Бокуто звонко чмокает так и не убранную ладонь. Акааши резко отдёргивает руку, разворачивается всем корпусом, намереваясь снова сбежать. Остаётся только ударить в спину, потому что это сет-пойнт, а на кону совсем не медаль:       — Ты всё ещё носишь наше кольцо!