City of Stars

La ville d'étoiles Est ce-que tu brilles juste pour moi? La ville d'étoiles Il y a tellement que je ne peux pas voir Qui sait? Je le sens depuis la première étreinte que j’ai partagé avec toi Que maintenant nos rêves Se sont enfin realizes

Ванитас не знает, где он услышал эту безвкусную, по его скромному мнению, песню, что назойливым сверчком сидела в голове и никак не хотела замолчать. Такая лёгкая, а от того и до безумия раздражительная, как будто бы вышедшая из-под пера певца-меланхолика. Сперва он напевает её в мыслях, не задумываясь над смыслом. Просто надоедливая скучная песня, что никак не хочет от него отцепиться. На улицах Парижа правит вихрь розовых лепестков, очаровывающий Ноя до кончиков пальцев. Солнце золотой мозаикой пробивается сквозь изумруд аллейных крон, что укрывали их в своей бархатистой тени. В воздухе кружатся кружевом ароматы роз, вина и масляных красок, что изящными пятнами растекались по холстам уличных художников. Сегодня — расцветающая весна, и у Ванитаса в душе потихоньку начинает отмерзать замёрзшее декабрьским морозом сердце. В фиалковых глазах его наивного напарника блестят все оттенки роз, чьи лепестки сверкающим ковром устилали каменистую аллейную дорожку. О чём они говорят — непонятно, о чём думают — неизвестно, однако в душе каждого расцветает весёлая отрада предвкушения летних путешествий и ночных развлечений. Ванитас не замечает, как, прогуливаясь по залитой солнышком аллее, начинает мурлыкать эту песенку себе под нос. Сперва мотивом, не желая изгибать язык в витиеватых французских словах. По строчке в день он начинает разбираться в смысле этой безвкусицы, и медленно-медленно начинает шептать отдельные слова в моменты, когда ветер треплет его иссиня-чёрные волосы. А Ной навязчиво делает вид, что не замечает этого. Словно вдруг лишился слуха, а может, не спрашивает о песне из чистой тактичности. Не хочет смутить Ванитаса? — чепуха. Он просто хочет улыбаться, трепать его волосы и слушать дивный тягучий голосок, что напоминает ему черничный пирог. Вилка вонзается в потемневший от джема кусочек торта. Ванитас не любит сладкое — как ребёнок, надувает щёчки и высовывает кончик языка — однако голубику обожает всем сердцем. А когда Ной, протыкая серебристыми зубчиками клубнику, спрашивает, почему он так её любит, Ванитас лишь заливается надменным смешком: «Я ведь преемник Вампира ГОЛУБОЙ Луны, мне по статусу положено!» И хотя каламбур не самый удачный, Ной всё же невольно улыбается. Тем же вечером они идут по разноцветной из-за пролитой краски улице «вольных художников», и там они встречают своих врагов-не-врагов, а если быть точнее, семью Орифлама в меньшем её составе. Жанна, изящно распрямив плечи, словно готовая взлететь птица, мягко и добро улыбается подростку, что, вооружившись грифелем, усердно прочерчивал каждую её черту на белёсом холсте. Лука, сперва не заметив друзей, скромно сидел под деревцем рядом и плёл цветочный венок. Рядом — корзинка с полевыми цветами, а на руках желтели пятна от золотистых одуванчиков. А конфликтовать ни у кого не было настроения. Ванитас вёл себя прилично, хотя и прижимался к Ною с шуткой, мол: «Жанна так груба ко мне, поэтому я нахожу утешение в своём драгоценном щите!». Архивист краснеет, но не прерывает его игры — пускай ребёнок навеселится. И не смотря на такие фамильярные заигрывания человека с вампиром, они все расходятся в хорошем настроении, когда пропахшие лавандой сумерки начинают сгущаться над Парижем. Лукиус, расщедрившись, подарил бездельникам по цветочному венку в знак благодарности за хорошую беседу.

La ville d'étoiles Juste une chose que tout le monde veut Là dans les bars Et à travers l'écran de fumée des restaurants blindés C’est l’amour Oui, on ne cherche que l’amour de quelqu’un d’autre

А бледной ночью они, в тайне от ни разу не романтичного лорда Орлока, сбегают из своей комнаты и забираются на крышу галереи. Ной прихватил с собою пушистые белые одеяла, похожие на облака, а Ванитас — плетёную корзинку с круассанами, двумя фужерами и бутылкой душистого розового вина. Устроившись поудобнее, поближе прижавшись друг к дружке, они улыбаются, и их бокалы издают хрустальный звон. Ванитас, расслабившись от летнего вина, положил темноволосую голову на плечо Ноя, поднял руку и ткнул изящным пальцем куда-то в мерцающие звёзды. — Ты знаешь, что это за созвездие? — слегка устало, но всё ещё мечтательно спрашивает Ванитас, с восхищением смотря на небо. — Нет. Доми очень боялась смотреть в небо, поэтому я не умел находить созвездия. — Вот, смотри. И, прильнув щекой к щеке Ноя, «чтобы было удобнее», обвёл пальцем три звезды, выстраивающиеся в слегка кривую короткую линию. — Это Рысь. О, смотри! И, усмехаясь, указывает на юг, светящийся серебристыми огоньками. — Видишь, очень длинная ломаная линия из десяти звёзд? Это Гидра! Mon Dieu, я так давно её не видел! Слегка отстранившись и натянув одеяло повыше, Ной сонно взглянул на посеребрённое лунным светом лицо Ванитаса. Его глаза настолько ярко светились живым умом и блеском этих самых звёзд, вызывающих в юношеской душе искреннее восхищение, что запали Архивисту в сердце. Ванитас не выглядел приемником Вампира Голубой Луны, вот хоть убейте — вампир видел в нём восемнадцатилетнего мечтательного мальчика со сверкающими глазами. Так хотелось прижать его хрупкое тело и никому не отдавать, так хотелось взять назойливого мальчишку под свою опеку, так хотелось прильнуть к его дрожащим в улыбке губам, что Ной, кажется, на секунду потерялся в мечтах и реальностях. — Эй, Ной, ты слушаешь меня? — обиженно спрашивает Вани, явно утратив связь со своим напарником. А вампир не слышит — не хочет слушать — просто обхватывает тонкую талию человека, притягивает его к себе и целует в висок. И нам совсем не нужно знать, что было дальше. Оставьте это перешёптывающейся тёплым ветром ночи, пропитанной счастьем, звёздным светом и розовым вином.

Une hâte

А когда они, оправившись от зимней стужи, наконец-то привыкают к душистым парижским улочкам, они с упованием наслаждаются пока ещё прохладными ночами. В нетерпении, сродним детскому, они оба ждут и лелеют те знаменитые ночи, которые пестрят яркими неземными огнями.

Un coup d'œil

Но терпеть они могут лишь до мая, что, по их скромному мнению, вполне мог сойти за четвёртый летний месяц. Схватив чёрный бархатный кошелёк — общий для них обоих — юноши выбежали из гостиницы. Под пламенеющем в закатном солнце небом они, не прекращая улыбаться и трепетать от сладкого предвкушения, подались к своему маленькому «секрету». «Секрет» — это их личное гнёздышко, скрытое под раскидистыми деревьями. Это местечко находилось на небольшом холмике, поэтому, пусть подъём туда и отнимал много сил, но открывал их взорам самые фантастические пейзажи. Вновь корзинка, но теперь уже с сэндвичами, бутылкой красного вина и нарезкой из нескольких дорогих сыров. Разлёгшись, убаюканные сумрачной сонатой и, обнявшись, они наблюдали за вспыхивающими огоньками бархатисто-красного цвета.

Un toucher

Молодые, влюблённые, опьянённые Парижской ночью и друг другом, они вскакивают, не в силах больше игнорировать зажигающиеся в небе и на земле звёзды. Ванитас стягивает перчатки — ему некомфортно в них — и швыряет куда-то в сторону корзинки с сыром. Разбитая тьма на руке веселит и больше не пугает, поэтому Ной, взяв ладонь Ванитаса, аккуратно покружил мальчишку. Всплеск смущённого смешка в воздухе заставляет Архивиста покраснеть, но лишь в первые секунды. Ванитас ведь и сам не простодушная провинциальная девушка!

Une danse!

Он перехватывает инициативу на себя. Резвый шаг вперёд-назад, поворот и вновь вперёд-назад. Что там до тривиальных бальных танцев, когда душа, желая отдохнуть, сама пускается в пляс? Они с Ноем, как только раскрыли, словно цветы, свои чувства, стали гораздо больше танцевать. Под луной и звёздами на крыше, в своей комнате при свечах, на любых городских праздниках и, как, например, сейчас, в свете парижских огней и тлеющего синевой неба. Нелепо, а в то же время гениально и просто, они кружили друг с другом, словно два мотылька у яркого фонаря, смеялись и ни о чём на свете не думали. Ни о чём, кроме потрясающих глаз напротив. Перед Ноем — два блестящих сапфира, перед Ванитасом — два сверкающих аметиста, цвета холодные и неприветливые, однако столь дивные и прекрасные в свете вечерних тёплых фонарей. Вперёд-назад, поворот, вперёд-назад, движение столь лёгкое и отточенное, что кажется, будто бы они скользят по воздуху.

Un regard dans les yeux de quelqu’un Pour éclairer le ciel Pour ouvrir le monde et lui donner le vertige Une voix qui dit, je serai là Et tu iras bien!

Домой возвращаются уже на рассвете. Их маленькая конура, пропитанная пылью, пролитым кофе и замусоленными обложками бульварских романов, встречает их сонной тишиной. Мурр, обычно не сопровождающий своего хозяина на романтичных прогулках, недовольно зафырчал, когда его прогнали с просторной кровати. Они рухнули на одеяло в объятьях друг друга и, уставшие до безумия, обменялись лишь лёгким смазанным поцелуем. Да и снов они не видели — настолько измотались из-за полуночного танца на фоне Эйфелевого творения.

Si je sais Exactement où j’irai m’est égal Car le seule chose dont j’ai besion est ce sentiment bizzare Un rat-tat-tat sur mon cœur

Когда Ной просыпается, то обнаруживает, что обнимает лишь подушку Ванитаса. Слегка вяло садится на кровати, быстро моргает и пытается найти хрупкого юношу, но всё бесполезно. И прежде, чем начать беспокоиться, Ной с тихим стоном падает обратно на подушки. Опять, что ли, ему расхлёбывать заваренную Ванитасом кашу? Тук-тук, по стеклу тихий звук. Архивист нехотя глянул на окно, распахнул ставни и, тихо ругнувшись, обхватил Ванитаса за талию и втащил его в комнату. — Третий этаж! Ты совсем из ума выжил?! — Да я ж тут каждый день залезаю… А всё-таки ему стыдно — тупит взгляд где-то внизу и тычет указательными пальцами друг в друга. Но затем, услышав стук каблуков в коридоре, солнечно улыбнулся. — Ой, кажется, я слегка поторопился… — загадочно ухмыляется он. Нокс всегда упрекала несносного мальчишку в том, что он взламывает дверь Орлока, однако и сама не спешит стучаться. Просто входит своей кошачьей походкой в пыльную комнату, швыряет Ною конверт, а Ванитасу вручает корзину с розовыми лепестками. Пилит его строгим, но заинтересованным взглядом около тридцати секунд, отказывается от желания обняться и, махнув рукой, уходит, не проронив ни слова. — Всё же Нокс — жутковатая девушка, согласись, — вздыхает Ванитас. — Ты ей предлагаешь обняться, а она дверью хлопает. Ной не хочет обсуждать эту мрачную девушку, тем более, с человеком, который видит в ней что-то жуткое. Возможно, Нокс действительно была необычной, но слышать такие слова от Ванитаса… — Что это? — поинтересовался Ной, изучив странную корзинку с лепестками. — Или я должен спросить «зачем это»? — Ничего ты не должен, — слегка обиженно буркнул Ван, забираясь на подоконник. — Я специально положил корзину под дверью старика с запиской для тебя. Хотел устроить настоящий праздник, а ты взял и проснулся. Испортил сюрприз. — Я не специально… Ной потупил взгляд где-то в углу. Он слегка покраснел, смутившись из-за такого тона Ванитаса, однако и не думал вступать с ним в спор. Юноша принял самый смиреннейший из всех возможных видов, и было непонятно: то ли Вана это раззадорило ещё пуще, то ли наоборот, растрогало и заставило чуть смягчиться. — Боже, Ной… Святая ты простота, иди сюда. Раскаявшись в своём слегка хамоватом поведении, Ванитас раскинул руки в стороны и принял притихшего Ноя в свои некрепкие объятия. Он зарылся тонкими пальцами в светлые вихры напарника, уткнулся носом в его крепкое плечо. И не было в их действиях недопонимания или какого-либо недоверия, поскольку каждый их жест, каждый их взгляд и каждое обронённое слово так или иначе было обращено с необычайной нежностью к напарнику. В их голосах плескалось счастье, а глаза светились благодарностью судьбе за то, что она свела этих непохожих, чертовски непохожих, но таких родных и любимых.

Je pense vouloir qu’il reste

— Так зачем это? — не выдержал Ной, слегка отстранившись. — Забирайся ко мне, — Ванитас поставил корзину с лепестками рядом с собой. — Нет уж. Я не хочу, чтобы мы испортили подоконник. Я лучше здесь посижу. И под недовольное бурчание Ванитаса, явно огорчённого такой осторожностью, Ной подобрал под себя ноги, присел ближе к окну и закутался в одеяло до самого подбородка. Юноша на секунду притих. Он словно выжидал чего-то. — Не боишься простыть, Ной? — Что? Конечно же, нет. — Ну вот и прекрасно! И в эту самую секунду Ванитас изо всех сил распахнул окно. Лепестки, подгоняемые озорным весенним ветерком, взмыли вверх потрясающим блестяще-розовым облаком, затанцевали друг с другом, закружились, завертелись, и лучи утреннего солнца позолотили их, придали янтарную окантовку. Ной изумлённо распахнул аметистовые глаза; он затаил дыхание, не в силах устоять перед этой красотой. Цветочный вихрь растрепал их волосы, он шелестел тихими взмахами птичьих крыльев и слился со звонким смехом Ванитаса. В воздухе кружился запах роз и утренних парижских забот, и казалось, будто ни одна тревога была не в состоянии их достичь. Столь бессмысленными казались все их ссоры и нелепые недопонимания, столь глупыми они казались, ссорившись из-за пустяков. Они оба отчаянно желали вкусить каплю счастья, но словно ослепли, не видя, что прямо перед ними раскинулся целый океан блаженства и благоденствия. Где-то там, за небесной лазурью, тихими отголосками звенела та безвкусная, а ныне великолепная, звёздная песня. И теперь, смотря на сверкающие под солнцем розовые лепестки, что уносились куда-то в сонный Париж, они наконец-то поняли, насколько сильно влюблены друг в друга.

La ville d'étoiles Est ce-que tu brilles juste pour moi? La ville d'étoiles Tu n’as jamais brillé si éclairé

— Я люблю тебя, Ванитас. — Правда? Ты только сейчас в этом признался? — широко улыбнулся юноша. И они оба звонко рассмеялись, и их золотистый смех таял в лазурных небесах вместе с лепестками, которые они развеяли по весеннему ветру.