where is the road leading.
12 марта 2017 г., 10:29
Сехун прекрасно знает, куда его везут на этот раз. Уже седьмой, кажется, переезд показался для него чем-то таким обыденным, что складывалось впечатление, что он едет в супермаркет, скажем, или в кино, вот только на экране вовсе не дорама со счастливым концом, а в главной роли не Ли Мин Хо, которого парень считал действительно божественным актёром. Типичный набор сострадания, не менее драматичная, но такая непрофессиональная игра одного-единственного актёра — его самого — и такая дешёвая сцена, под стать всей картине. Он никогда не считал себя жалким, но продолжал с каждым разом всё больше жалеть, пытаясь всем окружающим доказать, что так и нужно жить. Его единственной проблемой была любовь, любовь к плоду своего подсознания, которая, в свою очередь, пыталась утащить парня в мир иной, где его уже ждали. Он вёлся на эту игру, мать плакала, а отец не переставал громко ударять себя по лбу, показывая этим жестом всю нелепость ситуации.
Солнце уже постепенно начало опускаться за линию горизонта, отчего вторая половина неба была затянута тёмно-синим полотном с россыпью звёзд на нём. Пожалуй, эти маленькие божьи творения были единственной радостью для Се, пускай и видел он их редко, так как пожизненная слабость делала своё дело и парня отключало уже тогда, когда на циферблате красовались одинокие «20:43». Врачи пожимали плечами, когда к ним привозили этот живой труп, психотерапевты пытались разговорить, на что получали лишь сдавленное мычание, как признак жизни, а психологи брались за бутылку коньяка после каждого ухода этого чуда. Привести бы сюда любого эстета, повёрнутого на аристократах и всему подобному, он бы ахал от восхищения. Чем тебе не идеал: кожа до такой степени бледная, что почти прозрачная, волосы серые — маленькая прихоть взрослого мальчика, однако, изучая его образ жизни их смело принимали за седину весьма интересного тёмно-серого оттенка, идеальная осанка, костлявые, слегка угловатые, конечности и до последней стадии перфекционизма ровные ноги. Но сводил с ума этот Аполлон явно не внешностью, а умением убивать, не проговорив и слова. Его глаза отображали больше боли и жестокости, нежели палачи, так безжалостно забравшие сколько жизней. Объяснение тому было одно — Лухан — несуществующий мальчик, не отвечающий взаимностью на чувства. Всё слишком просто.
Дверь машины открывается с лёгким скрипом, больше напоминающим низкую ноту пианино, что заставляет прокрутить в своей голове кусочек произведения Бетховена, под которое Се пытался однажды резать вены. Драма вызывает истерический смех у его родителей и искреннее удивление у знакомых и друзей, а сам же Сехун просто пожимает плечами, в своей манере, не соизволив даже поддержать ту или иную позицию общества. Отец парня оказывается за рулём и, по привычке, смотрит в зеркало, на первый взгляд, достаточно надёжно прикрепленное к лобовому стеклу. Картина не меняется, что давно перестало удивлять: сын этого мужчины просто пялится на небо, видимо, пытаясь сосчитать звёзды, которых уж слишком много. Не удивительно, что ему это никогда не удавалось, но удивляло то, что с каждым промахом, с каждой неудачей, он оставался сидеть с таким же недовольным выражением лица, которое являлось для него привычным. Видимо, Лухан действительно нашёл свой дом в сердце парня, прирос там намертво и не может сам уже выпутаться из собственных цепей. Но ведь Лу не существует для окружающих, но Се имеет иное мнение, пытаясь доказать, что они не правы, они обманывают его из-за стереотипной неправильности отношений между двумя парнями.
— Так будет лучше, сынок. Тебе помогут. — эту фразу он слышит ровно седьмой раз, седьмой раз мысленно ухмыляется и седьмой раз не верит этому заученному тексту.
Сын, в свою очередь, даже не обернулся к отцу, находясь словно в вакууме, созданном собственным подсознанием. Его с детства привлекали иллюзионисты, ведь они управляют сознанием других людей, заставляя поверить в несуществующее. Он не догадывался, что и сам относился к этим волшебникам-шарлатанам, которые на деле были простыми людьми с психическими отклонениями, вот только переубедить в праведности своего мира пока ещё не удалось никого. И совершенно не важно, что народ знает, на что идёт, когда любуется очередным удачным фокусом. Люди сами пытаются наигранно обмануть себя, поверить в представленную реальность, чтобы потом не наигранно удивиться иллюзии. Сехун никогда не верил им, считая это высшей формой бреда, но он восхищался ими, как некими особо продвинутыми личностями. Родители же не разделяли понятий сына.
Когда машина, наконец таки, двинулась с места, О младший стал прокручивать в голове все его предыдущие места жительства, начиная от первой больницы, где ему поручили побыть некоторое время. Говорить с врачами он так и не стал, а те всё покорно ждали, отчего его выписали на третьи сутки, направляя в другую, более специализированную больницу в этой области медицины. Там развели руками и направили в третью, самую жестокую, по мнению самого парня, лечебницу, где он просто лежал под капельницами, в то время, как Лухан лежал на соседней койке, насмехаясь над и без того усыпанной венами и капиллярами рукой. Она синела, на ней было множество синяков, но это не волновало врачей, отчего Се решил впервые разукрасить всю поверхность руки, вгоняя иглу хаотически в разные места. Проколы напоминали собой две буквы — «LH», но шрамы слишком быстро затянулись, хотя, как казалось самому Се, должны были остаться до смерти. Увы, судьба распорядилась иначе. Что касаемо двух других больниц — врачи были до такой степени равнодушные, что даже заглядывали в палаты через дикое «не хочу». В пятой было всё немного жёстче, но и легче одновременно, ведь там он встретил одного человека, которому всё же удавалось вытянуть из Се хотя бы слово в неделю. Действительно, Сухо был до такой степени разговорчивым и надоедливым, что если ты молчишь хотя бы пять минут, то он начинает тебя непременно трясти за плечи, пытаясь проверить, жив ли ты. Этот парень стал так близок, как думают врачи, Сехуну из-за схожести диагнозов и симптом: оба выдумывали себе свой мир и своих людей, поэтому, как считают врачи, парни часто «ходили друг к другу в гости», хотя на деле было все немного иначе. Последняя больница, в которой парень провёл последние месяца три, не отличалась ничем от четвёртой и пятой — приносили лекарства и оставляли выбор: пить или не пить. О предпочитал второй вариант, а врачи и не были особо против.
Когда солнце полностью опустилось за горизонт, парень словил себя на мысли, что ему до ужаса хочется спать, и если он не примет какие-либо меры, то уснёт лицом уткнувшись в тонированное стекло. Его не волновал вид этой картины, хотя, был бы тут Чен, он бы назвал её непременно милой, его волновал лишь красный след, который останется на его щеке, а Лухану не понравится такое испорченное красным пятном безупречное лицо Сехуна. От боязни разочаровать свою любовь, он отодвинулся от окна, кладя голову на мягкое сидение, складываясь едва ли не пополам от минимума места и роста парня. Ему было неудобно, но остальные способы поспать он находил бредом, поэтому и пытался уложить своё тело, как можно удобнее в этом пространстве. Отец не сразу заметил, что его сын спит, но всё же начал ехать медленнее и аккуратнее, чтобы сын хоть немного выспался. Какой нормальный родитель будет это делать в тот момент, когда отвозишь собственного сына в то место, которого боятся все без исключения? Так отчаянно и жалко, будто бы это последнее, что он сможет сделать.
О той больнице написано достаточно мало информации в интернете, зато все по наслышке знают, что это за место и как там «лечат» людей. Сехун тоже знал, что эта больница — последнее место, куда его направят. Отсюда он не выйдет через пару недель с недоумением и равнодушием на лицах санитаров, да и в целом, он не выйдет отсюда. Никто не выходил. Когда ему назвали адрес клиники, которой нет ни на одной карте города, он понял, что это конец. Доктор Ким, или же основатель этой лаборатории, давал минимум информации о лечении, препаратах и персонале, он оставлял только координаты и примерное описание того здания, которое хоронило в себе заживо людей. Во всех свидетельствах о смерти пациентов был один диагноз — сердечная недостаточность. Видимо, хозяин не особо волновался о странном стечении обстоятельств, принимая всех вокруг за глупцов, но ведь они и были глупцы, раз даже не попытались выяснить подробности. «Worrow» забрала с собой тысячи жизней, историй и, непосредственно, людей. Оттуда не вернулся ещё никто, информации о людях и смерти было минимум, а самого основателя и вовсе никто не видел. Некоторые предполагали, что сама клиника — плод воображения шизофреников, но редкие кадры тёмного и невзрачного помещения, больше напоминающего морг, говорили об обратном.
родными людьми за всё то одиночество, в котором он жил с раннего детства. На тот момент он даже не догадывался, что это, возможно, и стало причиной шизофрении, диагноз которой ему поставили спустя полтора года.
— Сехун, послушай, мы хотим тебе помочь, а если ты и дальше продолжишь молчать, то мне придётся насильно забрать тебя в больницу и поставить тот диагноз, признаки которого у тебя ярко выражены. Но так снижается эффективность лечения, понимаешь? Ответь на простые вопросы, это ради твоего же блага.
— Хотите поскорее из меня овощ сделать? — отрывая взгляд от окна, с нотками раздражения в голосе произнёс парень, буквально прожигая взглядом ненавистного врача. Пожалуй, в этот момент он проявил больше эмоций, нежели за последние месяцы.
Все в этом мире прекрасно знали, что заболевания, связанные с психикой человека, равносильны онкологии по своему исходу — никто не выпутывался из той чёртовой паутины, которая с каждым разом затягивала всё больше. Одни добровольно сгребали её всеми конечностями, позволяя нитям цепляться за одежду, а из других делали биопродукт, который сам не осознавая того, естественно под руководством других, бродил по этому лабиринту. Лечиться парень категорически не хотел, потому что считал себя здоровым, ведь он не видит духов, к примеру, или же чего-то не существующего, не живёт в своей вселенной, а Лухан, которого все считают вымыслом, действительно реальный, ведь пустоту невозможно взять за руку или же обнять, когда становится особенно холодно, а Се мог это делать едва ли не в любое время суток, когда Лу рядом с ним. Ему казалось, что таким образом родители пытаются избавиться от него, прикрывая сие действие так называемой заботой, но сам он был уверен в своей правоте.
Не слушая дальнейших слов матери и доктора, на то ещё время брюнет, молча поднялся с кресла, на котором сидел и направился прочь из этого дома, в котором всё было пропитано сигаретным дымом и ненавистью, а ещё выгодой и деньгами, которые вызывали приступы астмы даже у здорового человека. В такие моменты хотелось убиться обо что-то, но Сехун был слишком трусливым для такого отчаянного шага, поэтому просто продолжал терпеть все издевки и упрёки, упорно пытаясь убедить, в первую очередь, себя, что у него всё в порядке, хотя знал, что это вовсе не так, потому что в нормальной семье сыновей не пытаются закрыть в психиатрических клиниках. Единственным лучиком солнца, едва пробивающимся сквозь одну огромную сплошную тучу, являлся Лухан. Этот парень всегда оказывался рядом в нужный момент, а от его слов, кажется, даже шторм утихнуть мог, не говоря уже о нервах Се, который был просто поражён такой жизненной несправедливостью. И вот сейчас, когда разочарованный и злой парень шагал по бродвею, пиная носком кеды, всё, что попадалось, из-за поворота выглянул Лу, махая рукой брюнету, на чьих устах тут же отразилась яркая улыбка, вызванная столь приятной встречей.
— Сехунни, — как любил называть его старший, — что случилось? Ты какой-то хмурый сегодня. — парень и сам притворно нахмурился, пытаясь отразить эмоции младшего на собственном лице.
— Мать привела в дом психолога, она считает меня больным на голову. Представляешь, она пытается мне доказать, что тебя не существует, но ведь такого не может быть, да? Ты же настоящий?
— Конечно настоящий, что за глупости? Пойдём лучше к парку прогуляемся, тебе нужно успокоиться. — со своей фирменной, такой тёплой улыбкой произносит Лухан, обнимая Се за плечи.
Чем дальше, тем больше вечеров Сехуна проходили именно так — в компании, пожалуй, единственного человека, который не вызывал неприязни. Только его родной хён мог успокоить и вселить веру в светлое будущее, которое что-то никак не наступало, а даже наоборот. С каждым днём становилось всё тяжелее выносить разговоры матери о психических отклонениях, которые раздражали до такой степени, что хотелось приложить некогда родного человека, головой о стену, но в таком случае его бы точно посчитали неуравновешенным. В прочем, спокойствие не помогло ему избежать неминуемой участи — специализированной больницы, в которой ему сначала поставили такой диагноз, как паранойя, но когда препараты, которые должны были притупить действие болезни, вовсе не действовали, его направили в более серьёзную клинику, в которой установили точный диагноз — шизофрения. Тот день, когда его позвали к доктору, чтобы объявить весьма не радушную новость, он запомнит надолго, да и вообще вряд ли сможет вычеркнуть из своей памяти, потому что именно с того понедельника, парень поставил жизнь на обратный счётчик. Слишком много контроля, препаратов, переездов из одной больницы в другую, пустой беготни и напрасно выкинутых денег. Врачам даже не удалось вдолбить ему в голову тот факт, что Лухан является выдумкой и его, как такового, вообще не существует, а сам Се просто придумал себе воображаемого друга, который соответствует внутренним идеалам. Когда же брюнет в истерике рассказывал об этом самому Лу, тот лишь улыбался и легко пожимал плечами, будто бы пытался сохранить в своём образе некую загадку, что, кстати, у него стало получатся куда лучше, чем при знакомстве, как ни странно, но всё это младший относил к особому шарму хёна, а не к тому, что даже собственное подсознание начинает работать против него.
Сехуну не было страшно. Он смирился.
***
9:52. Если бы у парня сейчас спросили о том, где ему хочется оказаться, то он бы без запинки ответил — в храме. Ему проще отпеть все свои грехи, чем откупаться от них всю сознательную жизнь, именно это его и ждёт в стенах психиатрической больницы, он не сомневался. Его отец упорно молчал, просто потому, что в данной ситуации слова не нужны, они будут лишними. Ни для кого не секрет, что родителям Сехуна просто надоело возиться с больным сыном, который днями только и бредет своим Луханом, да тем, как же им хорошо вместе. Уже никого не напрягал тот факт, что этот плод фантазии — парень, скорее было дико наблюдать за тем, как их единственный сын говорит с предположительно пустым стулом. Мать ловила себя на мысли иногда, что больными являются она и её муж, но никак не сын, потому что мальчик рассказывал об объекте симпатии так воодушевлённо, что любой бы поверил в его существование, но каждый раз видя, как её родной ребёнок идёт по улице и увлечённо беседует с пустотой, рука сама тянулась к аптечке и интуитивно отыскивала там флакончик успокоительного, которое попросту выбивало остатки разума из всё ещё не до конца седой головы. Одинокие капли дождя, которые изредка срывались с хмурого неба, с немым треском разбивались о тонированное стекло, медленно скатываясь вниз, оставляя после себя мокрые полосы, которые значительно мешали всматриваться парню в даль. Ещё минут пять до Сехуна никак не могло дойти, что машина остановилась, а тёмные кованные ворота, со слегка содранной краской у замка, и есть его пропуск в будущее. На глаза не попадалась ни одна душа, что весьма настораживало и давало понять, что на тёплый приём тут даже надеяться не стоит. Хотя, о каком приёме могла идти речь, если все работники подобных заведений только и мечтали выбраться отсюда, но таким отпрыскам было нечего делать в нормальном социуме, так как побыв день, второй, с людьми, которые больные на всю голову, ты и сам уже становишься как они, а тут дело касается не пары суток, а, пожалуй, вечности. Мистер О повернулся к сыну, чтобы сказать ему, что пора выходить, но его слова опередил сам Сехун, вылезая из машины, молча, в своей манере. Он привычно поднимает глаза к небу и слегка жмурится от пары одиноких, как и он сам, капель дождя, которые тут же упали на его лицо. Парень на мгновение представил себя героем дешёвой мелодрамы, где главный герой расстался с девушкой и теперь убивается за ней и, по всем законам жанра, он обязательно должен простоять под дождём, пока его спасение, в будущем спутница, не спасёт его подставив собственный зонт. Но пора вернуться в реальность, где по кустам, которые, кстати, были всё ещё приторно-зелёными, не смотря на осеннюю пору, не натыканы камеры, а спустя пяти минут никто не крикнет где-то из окна здания «Стоп. Снято.». Пора уже принять эту реальность, а не жить надеждой. — Тебя скоро заберут, не беспокойся. Эта клиника хорошая, тебе тут помогут, а потом ты вернёшься домой. — отец кладёт руку на плечо сына, но тот ловко уворачивается от нежеланных прикосновений, всем естеством показывая, что компания О старшего, ему весьма неприятна, пускай тот и являлся его отцом. Все, включая самого господина О, знали, что он нагло врёт, потому что эта лечебница была последней точкой, куда отправляли весь, по мнению правительства, биомусор с отклонениями. Отсюда ещё ни единый человек не выбирался живым, а уж тем более здоровым. Сколько прошло времени блондин не знал, но за эти минуты, пока они ожидали хоть кого-то, так как вряд ли бы сам доктор Ким пришёл сюда за очередным больным подростком с богатой фантазией, Се успел знатно замёрзнуть, но виду не подал, не желая видеть жалкую пародию заботы в исполнении отца, который курил уже Бог знает какую по счёту сигарету. Была бы возможность, он и сам бы припал губами к фильтру, вдыхая этот яд, от которого разрушаются лёгкие, но несколько пачек сигарет валялись где-то на дне сумки с вещами, а просить даже такую мелочь у этого человека, который не мог даже смотреть на сына в последние минуты, не хотелось и вовсе. Сехуна тянуло блевать — долго и мучительно, чтобы желудок скрутило до потери сознания — такую реакцию всегда вызывали его родители и чувство собственной жалости, которое возникало где-то в районе сердца, перед каждым входом в новую больницу. Сколько он себя помнит, у него никогда не было нормальной семьи: у отца одна-единственная отчаянная и неповторимая любовь — работа, которая уверенно включала в себя литры коньяка и толпу проституток, ведь чем ещё заниматься на досуге известному продюсеру, ну а что касаемо матери — эта женщина только и думала о деньгах, богатых брендах различных шмоток и новинках в мире технологий, но никак не о сыне, который до скрежета в зубах нуждался в нормальной матери. Могла ли эта, как её называла бабушка О, патология развиться именно из-за одиночества, которым жил мальчик с ранних лет? Оно уже пропитало его насквозь, заставило забыть о существовании поддержки и каждый раз искать определение термина «семья». Он считал, что так и должно быть, что его жизнь вполне нормальная, ведь по другому его никто не учил, но смотря на своего друга и его жизнь, парень просто отчаянно и по-детски искренне завидовал ему, желая украсть у его родителей хоть немного тепла и заботы, но врождённое чувство ответственности за свою семью нельзя никак украсть, отобрать или купить, оно должно быть в крови, но из алой жидкости его родителей, эти весомые молекулы были отчаянно высосаны. Наследственная патология. Неизлечимо. Из собственных мыслей парня, который больше напоминал фарфоровую куклу, вывел грубый незнакомый голос, который, как заметил Се, смотрел так презрительно на него, что хотелось съежиться, подобно ежу выпустить иголки и таким образом спрятаться от этого тяжёлого взгляда, который прожигал дыру. Привыкший к покер-фейсу блондин даже не поленился слегка скривиться, что явно не скрылось от глаз, насколько он понял — охранника. Тот говорил так, будто бы все они находились в колонии строгого режима, где он был наблюдателем, а не в психиатрической больнице, где должна, по идее, царить гармония и витать спокойствие. Хотя, это всё были лишь иллюзии самого Сехуна, так как любой нормальный человек понимал, что в этой, грубо говоря, психушке не поможет никто, ибо тут самих санитаров нужно закрывать в палатах для особо буйных — по рассказу давнего знакомого, чей дедушка тут лежал. Грубый крик, слишком хамский даже для такого мужлана, заставил блондина нервно подскочить на месте, лишь потом понимая, что ему явно не первый раз задали вопрос, который он успешно проигнорировал из-за собственных мыслей. Он слишком много думал, ведь природа не наделила его разговорчивостью, поэтому все свои домыслы ему приходилось прокручивать сугубо у себя в голове, ведь некоторые вещи он даже Лухану не мог доверить. — Я последний раз говорю, называй все паспортные данные, живо. — эти слова были для него громче крика, хотя охранник даже не думал в очередной раз повышать голос, видимо, считая, что слишком велика честь для новоприбывшего. — О Сехун, — единственное, что ответил он, слегка охрипшим голосом. На очередной убивающий взгляд охранника, из глаз которого, разве что искры не летели, отец парня протянул тому непосредственно сам документ, с которым мужчина обратился явно по варварски: небрежно открыл, выписал что-то, едва ли не пачкая листы своими чернилами потёкшей ручки, и лишь потом всунул его обратно в руку мистеру О. — Значит так, собрал вещи и шуруй ко главному входу. В помещение не заходить, ждать у двери. Надеюсь, я выразился предельно ясно. — опять этот убийственный взгляд жадно мажет по костлявой фигуре младшего, отчего хочется в обязательном порядке выколоть этой особе глаза, но перспектива сидеть потом в смирительной рубашке не прельщала, поэтому пришлось молча направиться к багажнику машины, поспешно открывая его, чтобы достать оттуда небольшой дорожный чемодан, в котором было сложено всё самое необходимое. Пока отец Сехуна пытался что-то там уладить с этим охранником, сам блондин, тяжело вздохнув, двинулся к воротам, у которых стояли старшие. Переступая их границу, парня будто током прошибло, настолько тут было неприятно находиться. Взгляд сам по себе пробежался по округе, отмечая, что во дворе достаточно много клумб, которые все, как одна, засажены хвоей, которые сливались в одно сплошное зелёное пятно. Сами клумбы обрамляли маленькие решётки, сделанные по типу тех самых ворот. Картина была слишком сумбурной, но чуть больше радовала брусчатка, которой была укрыта вся поверхность двора. Она была уложена, как заметил парень, даже слишком аккуратно для такого места, что вероятно радовало глаз какому-нибудь перфекционисту, который загремел сюда из-за чрезмерной критики в сторону всего окружающего. Из-за однообразности всего окружающего было достаточно сложно понять, где находится главный вход, но нарываться на очередную грубость охранника крайне не хотелось, ибо всегда спокойный Се, уже был готов накинуться на этого мужика и врезать пару раз ему, чтобы знал, как нужно обращаться с людьми, ведь если ты больной, то это не значит, что к тебе нужно относиться, как к куску дерьма, поэтому он просто двинулся под одной из аллей, отмечая удивительную идентичность всего интерьера, что просто пугала своей мрачностью и однотонностью. Пускай и все легенды гласят, что зелёный цвет должен успокаивать, этот его оттенок пугал, заставляя думать, что тебя загнали в лес, в коем обитает стая голодных волков, которые могут в один миг разорвать тебя на куски. На мгновение ему даже показалось, что в одной из клумб действительно что-то шевелится, отчего хотелось просто позорно убежать куда-подальше от этого места, но огромный забор, которым, как понял он, была обрамлена вся территория больницы, не дал бы этого сделать в любом случае. Повернув голову в сторону окон, которые тоже были словно тонированные, он увидел в одном из них отражение Лухана, который улыбался так ярко, словно только что сорвал джекпот в какой-либо лотерее, вот только уголки губ были приподняты так, словно он насмехался, а не радовался, отчего Се просто поджал губы, не сводя глаз со своего парня. Когда же блондин повернулся к нему, чтобы поговорить и, соответственно, поинтересоваться о причине веселья, он не увидел ровным счётом никого, если не считать всё тех же ёлочек в клумбе, чьи ветки покачивал поднимающийся ветер, который заставлял парня теплее кутаться в кофту, которая вовсе не грела, а была накинута так, скорее по привычке. — Тебе не холодно? — мягкий, приятный голос донёсся откуда-то со стороны, а когда О младший повернулся в сторону двери, предположительно ведущей в саму больницу, то увидел там и сам источник, коим являлся паренёк, улыбающийся так ярко, словно ему 5 лет и он увидел перед собой Санту, а не замёрзшего и проклинающего всю свою осмысленную жизнь Сехуна. Глаза этого, судя по внешности - мальчика, светились некой надеждой, что было полной противоположностью поникшему и даже пугающему взгляду блондина. — В прочем, ты продрог. Может, зайдёшь уже? — всё не унимался паренёк, шире раскрывая дверь в больницу. Парень и сам не заметил, как обнял себя за плечи, стараясь укрыться от назойливого ледяного ветра, который, казалось, пробирался под кожу, не говоря уже о тонких тряпках, нацепленных на худое до ужаса тело. Ждать охранника, чей вид не блистал доброжелательностью, в отличии от этого мальчика, не было никакого желания, поэтому, как-то слишком остервенело подхватив с порога упавший минутой ранее чемодан, Се, глубоко вздохнув, как-будто у него в помещении выжмут весь кислород из лёгких, сделал шаг, как он про себя подумал, в пропасть, никак иначе. Шатен, который до этого держал дверь, всё с той же улыбкой отошёл от двери, пропуская своего нового знакомого — он решил, что они уже достигли этой грани — внутрь. В нос ударил резкий, знакомый с детства запах препаратов, на минуту даже показалось, что он просто пришёл в поликлинику, находящуюся недалеко от его дома, с жалобой на простой кашель — от этих мыслей блондин улыбнулся слишком грустно, потому что он был уверен, что ночные пейзажи, которые мелькали перед его глазами, он видел последний раз. В какой момент вся жизнь пошла под откос? Пожалуй, спросив об этом Сехуна, можно было бы получить в ответ лишь лёгкое пожимание плечами и равнодушный взгляд, который стал уже весьма привычным за последние три года. Первые отклонения у него заметила мать, когда вернулась с работы раньше положенного и увидела, что её единственный сынок сидит на диване и о чём-то увлечённо болтает с самим собой. Тогда она списала всё на то, что слишком устала на работе и ей просто показалось, ведь такого просто не может быть. Когда она заметила подобное за сыном во второй раз, то посчитала, что это всё просто забавы и со временем они пройдут, но когда сын сказал, что пошёл гулять с неким Луханом, а сам шёл по улице и опять болтал с самим собой, до ума Госпожи О наконец дошло, что это не игры, а эти все разговоры не являлись монологами, будучи весьма увлекательной беседой с плодом своего подсознания. Стоило матери заговорить о походе к психологу, как она получила от сына строгий отказ, но это не помешало ей привести доктора на дом.3 года назад..
— Так, как давно это началось? — пожилой мужчина, чьи волосы давно, как отметил про себя Се, покрылись сединой, поправил круглые очки в толстой оправе, уже в который раз, наконец отрывая взгляд от блокнота, в котором он то и дело, что писал что-то каждый раз, когда поднимал свой уставший взгляд на пациента. — Я заметила это около месяца назад: он стал разговаривать сам с собой, уходить гулять, по его словам, с другом, но на самом деле его видели одного на улице. Сынок, — с наигранным трепетом женщина повернулась к парню, который всем своим естеством пытался показать, что ему весьма неприятна эта беседа и хочется поскорее закончить с этим допросом, — Скажи, давно ли ты говоришь сам с собой, и почему ты это делаешь? — Это неверный вопрос, — складывая морщинистые пальцы в замок, доктор Ли перевёл взгляд на мать, а после вернул его к Сехуну. — Как давно ты знаком с этим, как его представила ранее твоя мама, Луханом и кто он такой? Где вы встретились, почему стали общаться? Расскажи всё, что связано с ним. В ответ последовала тишина. Парень не имел ни малейшего желания разговаривать, как с матерью, так и с этим врачом, который всё ещё упорно делал вид, что ему не всё равно на семью О и их проблемы. Ему даже стало интересно: учили ли их в университете лицемерить, или же эта функция уже шла в комплекте с дипломом? 16-летний, на тот момент Се, понимал, что стоит ему сейчас всё рассказать, так его просто запрут в психушке, чем облегчат жизнь его родителям, но ему, как по-истинному обиженному ребёнку, хотелось поиздеваться надНаше время..
Пускай то время и не светило перспективами стать лучшим за всю жизнь, не смотря на то, что именно в такие моменты, он получал от родителей то, что должен был изначально — заботу и опеку, опуская факт того, что всё было наигранно, по его собственному мнению, но он бы многое отдал, чтобы вернуть те дни. Они казались чем-то таким мелочным и даже приятным, по сравнению с той реальностью, в которую его занесло положение дел. Сейчас он стоял в холле больницы, который уже пугал своей серой однотонностью, но тут были и свои плюсы: обычно в психиатрических клиниках всё покрашено в тусклый зелёный, так как легенда гласит о его способности успокоить нервы, но сам Сехун этот цвет, как и все оттенки зелёного, просто на дух не переносил, поэтому уже хотя бы за это мысленно поблагодарил доктора Кима, который, по известным лишь ему причинам, основал эту забегаловку. В праведности своих слов Се убедился уже тогда, когда двое ворчливых санитаров увезли на каталке пациента, который смеялся так громко, что закладывало уши — насмотревшись фильмов о экзорцистах ещё в раннем возрасте, парень мысленно сравнил этого человека с ребёнком самого беса, а его смех с арией умерших детей. — Меня, кстати, Чондэ зовут, 20 лет. Диагноз - атипичная депрессия. В больнице я уже третий год живу, поэтому знаю тут каждый угол. Если тебя что-то интересует, спрашивай, я с радостью устрою экскурсию и познакомлю тебя со здешними обитателями, они тебе понравятся. Только ты к Чанёлю не цепляйся, а то малыш наш будет ревновать, — всё никак не унимался парень, продолжая хохотать себе под нос, вот только его болтовня мало заботила Сехуна, так как его мысли занимал уже всевозможный побег, который желательно было бы осуществить сегодня же ночью. — Тебе где было сказано ждать? Мальчик, спускайся с небес, тут тебе не курорт где all inclusive. — прошипел уже знакомый охранник, едва ли не брызгая слюной, от чего блондин уже в который раз поморщился, хотя и к брезгливым себя никогда не относил. — А ты тут что забыл? Тебе было ещё когда сказано вернуться в палату? Господи, психи, как вы достали. — закатывая глаза на повышенном тоне произнёс мужчина, явно обращаясь к Чондэ, отчего тот, словно следуя примеру младшего, поморщился, но всё же не говоря ни слова, поплёлся вдоль длинного коридора, видимо, в свою палату. Смотря на него было действительно непонятно, правильно ли ему поставили диагноз, потому что депрессией от него и не веяло, как отметил про себя Сехун. Хотя он слабо разбирался в медицине, а уж тем более в психологии, поэтому не стал зацикливать внимание на такой мелочи, как диагноз. От чего-то он был уверен, что уже в первый день услышит и мысленно соберёт себе букет из различных диагнозов, названия которых придумывали такие же психи. В целом, с самого детства Се склонялся к теории, что мы все окружены психами, вот только он никак не мог предположить, что окажется в месте, в котором его действительно будут только они и окружать. Но ведь побыв день-другой в такой атмосфере, начинаешь сильно сомневаться, какая из реальностей является определением слова «нормальность». — А ты чего тут стал? Доктор Ким ожидает тебя. — коротко кивнув в сторону лестницы прохрипел всё тот же мужчина, начиная двигаться вперёд. Немного помедлив, Се всё таки пошёл за ним, так как он уже понял, что возиться с ним тут никто не намерен, а найти в таком огромном корпусе нужный кабинет весьма проблематично, поэтому ему ничего не оставалось, как следовать всем указаниям. Лестница была сделана из хрусталя, а не обычного бетона, что весьма удивило блондина, так как в этом Богом забытом месте, по его мнению, должна быть самая простая, ничем не примечательная обстановка, но он ошибался. Опуская руку на кованные перила, которые тут же отразились прохладой на едва ли тёплой коже. Сехун поднял взгляд и принялся изучать содержимое кофейных стен, которые представляли собой картины различной величины, но на всех них были нарисованы какие-то здания, напоминающие собой средневековые замки богатых дворян — весьма странный выбор для подобного заведения, но он бы не удивился, если бы это всё оказалось очередным психологическим подходом. Поднявшись на второй этаж, стены которого имели приглушённый сиреневый оттенок, поверх которого уже не красовались картины, охранник завернул направо, и блондину даже пришлось поспешить, чтобы случайно не потерять того из виду. Мужчина двигался как-то слишком быстро, но резко остановился около одной из дверей, на которой красовалась табличка с надписью «Доктор Ким Минсок», по которой младший без слов понял, что пришёл в то место, где его ожидали. Сделав глубокий вдох, он поднял руку, пальцы которой были согнуты в неуверенный кулак, аккуратно стуча по дереву. Лишь когда слуха коснулось тихое «входи», он опустил ладонь на дверную ручку, нажимая на неё, чтобы в следующее мгновение привычно поморщиться от такого яркого дневного света. Вся стена кабинета была сделана из одного сплошного панорамного окна, из которого открывался вид, судя по всему, на задний двор больницы, который был усыпан такими же клумбами с елями, которые ничем не отличались от тех, что находились возле входа. — Так значит Вы и есть тот самый О Сехун? Присаживайтесь, не стойте. — подняв глаза на парня, доктор указал рукой на кресло, стоящее напротив его письменного стола. — Думаю, будет лучше, если Вы сами поведаете о истории болезни. У меня написано, что вы относитесь к адекватным и можете собирать мысли в кучу, ох, очень надеюсь, что это так и есть. Я весь во внимании. Немного помедлив, он всё же делает несколько неуверенных шагов в сторону того самого стола, только сейчас вспоминая, что оставил свой чемодан в холле. Хотелось тут же бежать за ним, будто бы там было что-либо ценное, кроме обыкновенной одежды и парочки книг, но это было бы бестактно с его стороны, поэтому он промолчал о своей маленькой оплошности и спокойно сел в предложенное Кимом кресло, лишь спустя несколько минут усаживаясь более удобно. — Если Вас интересует мой диагноз, то вы непременно можете найти его в медицинской карточке, разве я не прав? Или вы хотите, чтобы я с порога вот так вот признал себя больным? — получилось более грубо, чем рассчитывал Се, но ничего поделать он не мог, так как его ужасно раздражали эти вопросы о собственной, как он считал, несуществующей болезни. — Что же, — голос даже не дрогнул, в отличии от охранника, который привёл сюда блондина, — шизофрения, значит? А проявляется в контакте с несуществующим человеком, которого вы зовёте... Луханом? Скажите, а Вы встречали эту особу раньше? — подпирая голову рукой, поинтересовался доктор, откладывая на место выписку с прошлой больницы, в которой лежал парень. — Мы познакомились на улице три года назад, до этого я его нигде не встречал. Он переехал сюда из Китая, если это принципиально. — равнодушно ответил Сехун, переводя взгляд на журнальный столик, стоящий рядом с креслом. — В каких отношениях вы находитесь на данный момент? В истории болезни указано, что вы тесные друзья, с Ваших же слов. Это так и есть? — пальцы Кима сами поползли к лежащей ручке, начиная крутить ту между ними. — Лухан мне просто друг. А разве это имеет какое-то отношение к тому, что я нахожусь сейчас тут по милости моих родителей? — Излишняя агрессия при упоминании родителей, понятно. — процитировал он скорее для себя, нежели для пациента, который даже не обратил внимание на то, что сжал ладонями края подлокотников кресла. — Значит сегодня вы обустраивайтесь, я скажу выделить Вам палату. На личные апартаменты не рассчитывайте, будете жить в одной с Ифанем, ведь его прошлый сосед покончил с собой, — на этих словах Се скривился, ведь презирал суицидников всю осознанную жизнь, потому что никак не мог понять, как можно покончить с собой, как можно расстаться с жизнью, пускай и не всегда она блистала яркими моментами и хорошими поступками. — Завтра Вас заберут на обследование, прошу только, давайте без глупостей, что касаемо наших специалистов, ведь они хотят помочь. — Помочь? — он усмехнулся слишком жалко, — Скажите, а почему все врачи такие лицемеры? Ведь и Вам, и специалистам этим, нет никакого дела до моей, скажем, болезни. Почему же я должен быть откровенным, в то время как Вы пытаетесь создать дешёвую иллюзию, которую слишком просто отличить от искренней заботы? — О, в этом мире осталась искренняя забота? — Минсок ответил так, будто бы знал, что младший спросит именно это, а у самого Сехуна просто не нашлось ответа ни спустя минуту, ни спустя минут семь. Когда эта неоднозначная пауза затянулась на слишком большой промежуток времени, Се решил, что самым верным способом избежать разговора, вернее очередного допроса о болезни, будет просто ретироваться из кабинета, забрать свой чемодан и просто ждать, пока его отведут в свою палату, что он и решил сделать. Не смотря больше на доктора, который находился в какой-то прострации, пялясь на картину с какими-то слишком странными загогулинами, блондин тихо, стараясь не причинять особого шума, поднялся с кожаного кресла, стремительно направляясь к двери. Пускай и великий соблазн щёлкнуть врача по носу, чтобы тот вышел из своего собственного мира, оставался на месте, О решил, что лучше будет уйти тихо, что он и поспешил сделать, стремительным шагом направляясь к двери, на которой было выгравированы китайские иероглифы, которые, вероятно, что-то означали, но, как только и без того холодные пальцы коснулись ледяного металла ручки, до слуха донёсся такой же спокойный голос, прибавивший разве что немного хрипотцы, которым были произнесены слова, заставившие парня содрогнуться: — Добро пожаловать в твой нынешний дом, О Сехун.
