1095 и ни минуты больше

/POV: Лева/

Тихий звон гитарных струн всегда как-то по-особенному трогал сердце и волновал мою душу: я мысленно ощущаю прикосновение пальцев, что держат инструмент, и дыхание учащается, становится более резким и порывистым. Я слушаю тихую мелодию. Вспоминаю. Сколько мы уже не виделись? Нет, я, конечно, не считал, но цифра в голове сама с каждым днем все растет и растет. Сегодня она остановилась на отметке в 1095. Ровно три года. Тогда тоже стоял август, испепеляющий израильский август, когда ты в последний раз пожал мне руку и обнял. В моих воспоминаниях ты все также машешь мне, стоя на трапе самолета; машешь, глядя куда-то в мою сторону, но не видишь меня – ты просто не мог бы различить мою крошечную фигурку за зеркальным оконным стеклом аэропорта – и улыбаешься, даже когда нетерпеливый стюард последним просит зайти тебя в салон. И закрывает дверь за собой. Одним движением разделяя два наших мира, некогда бывших столь тесными, что пришлось рвать по живому, чтобы их рассоединить. Ты улетел, обещая вернуться: банальная фраза, обнадеживающая и такая поганая. Отношения Израиль-Австралия нон-стоп, да? Расстояние – не преграда, да? Сейчас вот все устаканится и ты вернешься, чтобы забрать меня, да? Мы писали друг другу, но с каждым прожитым месяцем осознавали, в какую пучину погружается наше общение. Мы плакали, когда телефонный импульс преодолевал океан, смеялись и пели. Писали друг другу сотни писем, плача, смеясь. И сочиняя музыку. И с каждым прожитым месяцем мы все ближе подбирались к черте отчуждения. Все меньше подробностей наших нелегких жизней в письмах, все меньше энтузиазма рвать и метать все на своем пути, лишь бы позвонить, дождаться спасительного гудка, а затем и потрескивающего помехами до боли родной любимый голос по ту сторону трубки. По ту сторону мира. Мы отдалялись, осознавая это, пустили все на самотек. У тебя появилась новая группа, новые знакомства, новые друзья. А я отслужил и еле сводил концы с концами, шаря по карманам в поисках последней горстки мелочи, лишь бы отправить тебе письмо. И не получить ответ, как порою бывало. Помню, как я, наивный идиот, грешил на качество работы почты. Жаловался тебе. А ты отмалчивался, позволяя себе многозначительный смешок. И пусть я его ни разу не слышал, но знал тебя настолько наизусть, что был уверен: ты смеялся. Такая вот ситуация привела в конечном итоге к тому, что все натянулось до предела и однажды чуть не оборвалось. Тонкая ниточка, связующая нас – красная, словно кровь, и практически неощутимая, словно дыхание умирающего ребенка. Но она есть. Я верю, верю в это. И именно поэтому я сейчас стою под окнами двухэтажного оранжевого домика на самом берегу, с открытого балкона второго этажа которого доносится стройный успокаивающий перебор гитары. Я, задрав голову вверх и напрягая весь свой слух, стою по адресу, который столько раз выводила моя рука; который навеки отпечатался в памяти. И стоял перед глазами, когда я покупал билет в один конец на последний сезонный рейс Тель-Авив – Мельбурн, когда диктовал его таксисту, и вот, теперь, я, наконец, познал это самое место. Собственными ногами и глазами. Окно – твое окно – единственный источник света в обволакивающе-темной ночи. И так легко пройти внутрь: на балкон ведет небольшая лестница, но я стою, не в силах пошевелиться. Что-то мешает мне влететь вихрем в твою квартиру. Разнести там все. Покричать, выплеснуть все накопившиеся эмоции. И в итоге, как в старые добрые, уснуть, обнимая тебя за плечи. Слушаю мелодию завороженно, когда она резко обрывается, и я слышу смех. Женский… А затем и смех мужской. Твой смех. И я морально умираю, делая шаг назад. Мгновенно в голову ударяет осознание, что никто меня тут не ждет, да и помнить-то давно уже забыли. Я завтра же куплю обратный билет, а, вернувшись в Израиль, сделаю вид, что ничего и не было. Стиснув зубы пойду дальше. И постараюсь забыть, пока сердце окончательно не разлетелось на миллионы осколков.

*

Эту ночь я провожу на неосвещенной прибрежной полосе, устланной крупной галькой. Я сижу, обхватив колени руками, а взгляд давным-давно утонул где-то в темных бескрайних водах залива. Надо мной кружат чайки, волнуя душу своим отчаянным криком. Далекие невидимые корабли издают низкие гудки, протяжные и гнетущие. Весь спектр чувств внутри моего сердца сейчас – это черно-белая птица, бьющаяся в клетке из звездной пыли. Перевожу взгляд на небо: и, правда, звезды… Сотни сотен раз возвращаюсь к мыслям о том, что было в моей жизни и что из нее навсегда ушло. О том, что в ней могло бы быть, но уже точно не будет. - У него девушка… У Шуры, моего Шурика, - девушка… - шепчу я, забываясь. Волны с жадностью проглатывают мои слова. Им нипочем. Они даже не замечают, сколько боли тонет в их мрачной сути. Тогда я, наконец, замечаю, что начало светать, а небо, бывшее все эти неподвижные часы столь бездонным и всепоглощающим, словно опустилось ниже, став практически досягаемым. С каждой минутой новый День все больше и больше отнимает права у Ночи, прогоняя ее прочь. Серо-зеленое небо, укрытое тонкой пеленой утренних облаков, исплаканно смотрит на меня сверху вниз, когда я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги и отряхиваю джинсы. Я закидываю за плечо сумку, которую наспех собрал еще в другой стране, в другом мире, и подхожу совсем близко к воде. От холода по моему лицу проходит легкая судорога, моментно напомнившая улыбку. Измученно вздыхаю, а голова кружится от усталости и пьянящего морского воздуха. Беру пару холодных мокрых камешков в руки, и, не разглядывая их, кидаю один за другим в выцветающие жадные волны. - У тебя девушка. – Связки трудно напрячь после долгого молчания. Шепот и всплеск воды. - Обещал ждать, но уже не ждешь… - очередной камень нарушает зыбь, а голос становится уверенней и громче. - Кинул! – капли от упавшего совсем рядом камня окропляют лицо и руки, а отзвук фразы теперь звучит в голове. - Предал меня, весь чертов план и все наши мечты! – кричу я, горстью швыряя оставшиеся в кулаке камешки. Нет на море эха. Есть эхо в голове. Словно ветер, оно… - Ну что ты разорался? – внезапный голос, бархатный и тихий, что раздается у меня из-за спины, заставляет задохнуться. Спазм сдавливает горло, все мысли разом улетучиваются из головы и я, мимолетом отметив, каким стало чисто-нежным небо перед первыми лучами солнца, неуверенно оборачиваюсь. Сумка падает практически в воду, пальцы больше не в силах держать ее. В паре метров стоишь ты, в своей манере положив руки в карманы и подняв плечи. Широкая кофта с длинными рукавами цвета бордо, светлые свободные штаны. С каждым мгновением день все уверенней вступает в свои права, давая мне шанс разглядеть каждую твою черточку, каждую идеальную неидеальность твоего лица, выражающего сейчас только одну эмоцию: страх. Я молча стою, наблюдая, как учащенно вздымается и опускается твоя грудь под слегка великоватой кофтой, как ты переминаешься с ноги на ногу, а галька шуршит под подошвами твоих неизменных кед, с некогда белыми носами, ставшими теперь совсем желтыми от времени. - Сейчас слишком свежо, чтобы торчать тут. Пойдем в дом, Л… Лева. Победа спит.

*

Сижу за кухонным столом, а усталость так и сыпет песком в глаза. Оперев голову о руки, смотрю ровно перед собой: арочный проем, ведущий в гостиную, открывает мне удивительный вид, столь ненавистный, что я не в силах смотреть на что-либо другое. Там, обмотавшись белой простыней, на разложенном диване, невинно спит незнакомая мне девушка, а ее длинные черные волосы разметаны по подушке, так поэтично, словно она - искусственная инсталляция. В секунду этих мыслей ты тихо садишься напротив, наши взгляды сами собой пересекаются и я, наконец, смотрю куда-то помимо. Кухня маленькая, слегка запущенная, но такая неавстралийская. Я словно попал в родную кухоньку, со слегка пожелтевшими от времени занавесками… Да, это и есть те самые занавески. Ты привез их с собой. Ухмыляюсь твоей сентиментальности и, не глядя, отпиваю чай, любезно принесенный тобою. Обжигаюсь так сильно, что с грохотом ставлю чашку обратно на стол, шипя и поминая черта. Из гостиной раздается полуразбуженный взволнованный вздох. Боже упаси. Мы молчим. Мне надоедает разглядывать занавески. Мы молчим. Я пытаюсь хоть частично осознать, что же сейчас происходит со мной. Мы молчим. И я смотрю на тебя в упор, отмечая, как красиво лежат на плечах густые прямые волосы, слегка подвитые влажным воздухом. Тогда ты говоришь, кладя указательный палец на нижнюю губу: - Победа… Вика, Виктория «Победа», познакомились вот пару месяцев назад. Она на клавишах хорошо играет, - виновато улыбаешься, проскальзывая взглядом по моим глазам. Ты явно не ждал меня. Даже не предполагал, что подобная ситуация может когда-либо произойти. Не прокручивал в голове… А я в то время чувствую, как откуда-то из груди поднимается волна паники, туманящая взгляд. Ты нещадно продолжаешь подрагивающим тихим голосом: - Лев, не бери близко к сердцу. Неужели ты не изменился сам? Ну подумай просто… А я – да. Я изменился. Двигаюсь дальше, живу, что ли. Ну, или стараюсь, по крайней мере. – Твой наигранно бодрый тон, который ты в итоге – зачем? – выбрал, дает твоим словам нотку чего-то, присущего мужчине, который хвастает своим друзьям разводом с женой, хорохорясь и страдая в глубине души от все еще не погибшей до конца любви. И только потом до меня медленно начинает доходить смысл твоих слов. Шокировано смотрю на тебя, а упавший голос то и дело пропадает от внутреннего отчаяния, которое уже переливается через край: - Да как ты смеешь это говорить, да еще и таким тоном? – стул со всей дури падает о кафель, а я вылетаю из-за стола, направляясь во все еще раскрытую нараспашку балконную дверь. В воздухе разливается аромат цветов и океанской соли. В розовых облачках кружат чайки, а волны, рассекаемые волнорезами, мирно дышат гладью наступившего утра. А я плевать на все это хотел. Стою, до боли сжав металлическую ограду, за которой – метра четыре вниз, не больше, но могло бы быть достаточно… Я пытаюсь отдышаться, но тело никак не может забыть удар страха, ярости и обиды, который застал меня врасплох после твоих слов. С кончика носа, срываясь, летит вниз слезинка. Вытираю лицо рукавом и глубоко вздыхаю, ловя волну мурашек. Да, точно не такого я ждал от нашей первой встречи. Хотя ожидал вполне. Ты выходишь на балкон и становишься слишком рядом, когда мое дыхание уже почти приходит в норму, а побелевшие костяшки пальцев вот-вот отпустят спасительный металл. Ты закуриваешь, предлагая мне пачку. Молча вытягиваю одну сигарету, стараясь не показывать дрожь рук. Получается весьма паршиво. И вновь ты первым нарушаешь тишину, но от наигранно-живого тона не остается и следа: ты говоришь низким голосом, в котором слышится убийственная нота. Теперь черед настал вещать сердцу, душе: - А ты-то как сам живешь? Ты… ничего не поменялось? Скажи, зачем ты приехал? Казалось бы, такой легкий вопрос, заставший меня врасплох. И тут моя душа начинает свой ответный монолог. Это ее крик: - Я искал Шуру, которого знал всю жизнь, прошлую, до… Шурика, моего Шурика, с которым был так близок. С которым столько воспоминаний и планов на будущее! было. И куда, к кому я попал в итоге? Нет, не к тому, кто обещал никогда не кидать наше Святое дело, который был опорой и поддержкой все те годы, мудрым наставником, родственной душой… Не к тому, кого я любил. И который… - Все, перестань. Пожалуйста… - Первая фраза вышла слишком твердой, так что ты срываешься на шепот. Я смотрю на тебя впервые – монолог свой я посветил восходящему над океаном солнцу – ты стоишь, запрокинув голову высоко в небо. В полуоткрытых глазах, скапливаясь в уголках, стоят слезы, неестественно блестящие в лучах. Губы плотно сжаты. – Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я просто взял и стер всю свою память, свое прошлое и тебя вместе с ним? Нет, тысячу раз нет. Просто я принял решение. Трудное, болезненное, но все-таки правильное. Наши жизни теперь в разных измерениях, понимаешь? Не говоря уж о разных странах… - Ты заканчиваешь так тихо, что мне приходится читать по губам, и прерывисто вздыхаешь. И вновь гнев застилает мой взгляд: - Какой же ты слабый. Я прилетел, потому что готов бороться. А по тебе видно, что ты сдался. Трудное решение, говоришь? Решение все бросить и с легкой душой начать отстраивать свою новую радужную жизнь? Ну и урод же ты, Шур. – Ожесточенно бросаю окурок куда-то вниз, не желая больше видеть тебя. Ты стоишь в растерянности, замерев в пол-оборота. Рот кривится в попытке что-то сказать. Но тут сигарета, про которую ты благополучно забыл, догорает до самого своего основания, а ты едва вскрикиваешь от боли, прижимая к губам обожженные пальцы. Я, не контролируя порыв, делаю шаг в твою сторону, беру пострадавшую ладонь в свои две, и тут до меня доходит, что сделал я это по привычке… Сколько раз ты обжигался, болтая со мной обо всем на свете, когда-то? – и ровно столько же раз я гладил пострадавшие музыкальные пальцы, желая забрать у тебя всю боль. Я смотрю тебе в глаза, ища подсказки, но руки не убираю. И ты тоже. Спустя пару мгновений, ты высвобождаешь саднящую руку, берешь мои ладони в свои. И медленно подносишь к губам, долго и чувственно прижимаясь к ним. Тихо говоришь, а бархат твоего голоса выключает во мне неуместное сопротивление: - Да, Левчик, трудное решение. И миллионы попыток выбить тебя из головы. Миллионы утр и вечеров, когда я пытался начать все сначала, потому что выбивался из сил, а неуправляемые мысли вновь и вновь возвращались к тебе в своей хаотичной пляске, запутанной и жгущей. Мне настолько порою не хватало тебя, что душевную боль приходилось глушить физической, - ты одергиваешь правый длинный рукав своей кофты, - я проводил ночи в депрессии, отгородившись ото всех с бутылкой коньяка, а дни – в апатии, граничащей с полным исступлением. Когда писал тебе или же звонил – а это, доставлявшее поначалу мне такую дикую радость, давалось с каждым разом все больнее и жестче – порою забывал, как и насколько мы друг от друга теперь далеко. А потом приходило осознание. И я снова умирал. Умирал ровно тысячу девяносто пять раз… Я не считал, нет. Душа - считала. Я думал, что с появлением Вики я смогу забыть тебя, забыть все, что между нами было, ощутив новые эмоции, познав, в конце концов, женское тело… Но я сплю в соседней комнате на раскладушке, Лев. Ты же понимаешь, о чем я, да? Эмоции внутри взрываются феерическим фонтаном и я, не в силах что-либо ответить, прижимаю тебя к себе, погружаясь в твое тепло. Окутанный легким ароматом - родным, но не забытым – твоих чудесных волос, я в беспорядочном бессчетном количестве покрываю все твое лицо, шею и руки рваными поцелуями, которые столько лет томились в груди, не желая никому доставаться, кроме как тебе. - Если ты правда спишь на раскладушке, ты легко это докажешь… - Томно шепчу тебе на ухо, желая тебя сейчас и прямо здесь. И ты забираешься руками мне под футболку, царапая спину. Затем тянешься к пряжке ремня, но я все же ловлю твою руку: - Шурик, верю, верю… - с улыбкой шепчу я, целуя твои полуоткрытые губы, разгоряченные, выделяющиеся даже на загорелом лице. – Давай потом, когда … эта … не тут спит? Ты смущенно киваешь, берешь меня за руку и, проникновенно глядя в глаза, серьезно говоришь: - Не хочешь остаться? – Я молчу, внимательно следя за каждой твоей эмоцией: а гори оно все синим пламенем, да? Гори синим пламенем твой план, Шурик, и все попытки. Всегда мы возвращаемся на круги своя… - Просто… Я точно теперь не смогу тебя отпустить. - Я останусь. Останусь, если ты этого хочешь, на край света за тобой побегу... Если ты этого хочешь. - Хочу. - И я останусь.