Инсбрукская волчица. Книга первая

В этот вечер мать вышла из спальни, надела уютное домашнее платье и сидела во главе стола, разливая кофе. Отец тоже был дома, и вид у него был вполне довольный. Когда жаркий шепоток Милы не звучал у меня над ухом, я могла смотреть на их отношения без всякого предубеждения. Сейчас, в тихий семейный вечер, не было похоже, что они находятся в длительной ссоре и собираются разъехаться. Скорее наоборот. В глазах отца читалась несомненная любовь к моей матери. Она тоже отвечала ему ласковым лучистым взглядом. И вдруг отец, даже не отводя глаз от лица матери, спросил у меня: — Как ты собираешься провести рождественские каникулы? Не хочешь ли съездить в Грац к тёте и дяде? Я не буду дома на Рождество? Рождество было моим самым любимым праздником. Я так ждала его! Все прежние годы мы отмечали Рождество дома, и проводили его очень весело. Приготовления начинались недели за четыре до праздника. По всему дому затевалась генеральная уборка. Мама спозаранку птичкой летала по комнатам, указывая прислуге, что делать, и сама тут же начинала всё переделывать. Проветривались шкафы, стирались тяжёлые портьеры из гостиной, тщательно начищались зубным порошком серебряные столовые приборы, дверные ручки и каминные решётки. На лестницу выставляли из комнат большие горшки с фикусами и рододендронами. Здесь листья их мыли тёплой водой с мылом. Дней за пять до праздника по комнатам начинал витать вкусный запах праздничной готовки. А накануне Рождества в дом втаскивали большую разлапистую ель. Рождественские подарки тщательно прятали до поры. Я тоже в прежние годы готовила свой подарок родителям. Последний раз это была криво связанная крючком салфетка под настольную лампу. А родители мне на Рождество дарили всегда самые лучшие книжки и игрушки. Рождественская месса, гости, пение, катание на коньках по замёрзшей реке, удивительные прогулки под ночным небом родного города… Неужели в этом году этого всего не будет? А ведь правда! До Рождества осталось всего ничего, а приготовления ещё не начались. Что происходит в нашем доме? — Мы с мамой решили, — продолжал отец, держа маму за руку, — что ты отлично проведёшь праздники в компании двоюродных сестёр в Граце у тётушки. Там тебе будет повеселее, чем здесь с нами и этой странной девочкой, которая у нас квартирует. Ты ведь хочешь увидеть Тильду и Грету? — Хочу, — пробормотала я. — Вот и славно! — обрадовался отец, — решено: в пятницу после уроков я отвезу тебя на станцию и посажу в вагон. А тётя тебя там встретит. Мама писала ей, она в восторге. Вот так. Мама писала ей, даже не сказав ничего мне. Как будто я несмышлёный младенец или вообще какая-то домашняя собачка. «Не могли бы вы взять к себе нашу собачку на передержку, а то она нам тут на праздники будет мешать»! Я смотрела на родителей, как на предателей, но они, похоже, этого не замечали. Тётя в восторге! Конечно, тётя Амалия всегда в восторге. Глупая толстая сюсюкающая женщина. Всегда чему-то рада! А чему может умный человек радоваться в этом мрачном мире? С такими тяжёлыми мыслями я провела несколько часов. А потом вернулась Мила. И я сразу отвлеклась от раздумий о неприятном известии. Мила вела себя странно. С неё слетела её обычная апатия. Она без конца подмигивала мне, хитро поглядывала через плечо и безмерно мне этим надоела. — Да в чём дело? — спросила я, наконец. — Я уж знаю, в чём дело, — хитро посмеивалась Мила, — скоро и ты узнаешь. — Так скажи, я и узнаю, — предложила я. — Нееет, — протянула Мила тоненьким голоском, — со временем узнаешь, не сейчас. Весь следующий учебный день в школе Мила вела себя так, как будто бы у нас с ней существует какой-то общий важный секрет. Меня это очень раздражало. А когда кто-то из девочек по привычке назвал меня «лысая», Мила закричала, размахивая маленькими смешными кулачками: — Не смейте её так называть, слышите! Никто не смеет её так называть! Одноклассницы только расхохотались. Дальнейшее развитие событий предотвратил приход учителя. Новое поведение Милы мне нравилось ещё меньше, чем старое. Поэтому я была даже рада, что на Рождество уезжаю в Грац. Мила должна была на время праздников вернуться к себе домой. Когда отец провожал меня на станции, я была почти довольна. Вместе со мной ехали чемоданы, коробки и свёртки, в которые были упакованы, кроме моих вещей, многочисленные подарки для родни. Мама перед поездкой очень строго поговорила со мной на тему воровства в поездах. Поэтому всю недолгую дорогу я не спускала глаз с моей поклажи и очень боялась, что что-то пропадёт. Я ехала одна в поезде первый раз в жизни. При виде меня лицо тёти Амалии, которая встретила меня прямо у вагона, сначала по обыкновению довольное и радостное, вытянулось: — Что с тобой, детка, — сочувствующе спросила она, — ты болеешь? Мама не писала мне о твоей болезни. — Нет, всё в порядке, тётя, я здорова. — Но ты так изменилась! Что это за стрижка? В вашей гимназии девочек заставляют так стричь волосы? Очень неразумно! Ты похудела, побледнела… Тебя обижают в классе? С первого взгляда тётка поняла то, чего не замечали мои родители долгие месяцы. И я, забыв про свой багаж, который, по словам мамы, могли украсть в любую минуту, уткнулась носом в пухлую тёткину грудь, покрытую бархатной шубкой, и разревелась. — Деточка, что с тобой? Тебя кто-то обидел в поезде? — растеряно бормотала тётка, одной рукой обнимая меня, а другой роясь в своей безразмерной сумке. Она вытащила маленький, остро пахнущий, расписной флакончик и сунула мне под нос. — Нет, тётя, — всхлипнула я, — я просто очень рада тебя видеть. — Я тоже очень рада тебя видеть, моя дорогая, — просияла тётушка, — промокая тут же повлажневшие глаза крохотным батистовым платочком, — но зачем же так плакать? Надо поговорить с Катриной о твоих нервах. Рождество в Граце прошло чудесно. Пожалуй, это было последнее по-настоящему радостное воспоминание в моей жизни. Было бы ещё лучше, если бы тётя Амалия не старалась постоянно меня «подкормить». Моя вытянувшаяся фигурка приводила тётку в негодование. Сначала полагалось съесть домашний обед не менее, чем из семи-восьми блюд. Затем мы с кузинами Тильдой и Гретой одевались и шли гулять. А на обратном пути обязательно заходили в кондитерскую. Дядя Карл был добряк. Он не жалел денег на прихоти жены и дочерей, а сам уже иного лет носил один и тот же старомодный сюртук. А его парадная шляпа под воздействием времени из чёрной стала рыжей. Кондитерская Граца в те годы представляла собой по моему разумению настоящий рай. Традиционные торты Захер, пропитанные абрикосовым конфитюром и покрытые шоколадом — большие и маленькие, стояли на ажурных бумажных салфетках на прилавке. Витрину украшали пирожные с засахаренными фиалками, разложенные в живописном беспорядке вокруг яслей с младенцем Иисусом. Над яслями сияла большая шоколадная звезда в серебристой обёртке из фольги. В центре витрины маленькие солдатики из марципана брали штурмом крепость из белой, жёлтой и шоколадной халвы, украшенную миндалём и арахисом. Обёрнутые в красную и синюю фольгу конфеты Моцарткугель на палочках торчали из широкой вазы на полке, а из ореховых, лимонных и шоколадных вафель были построены фигурные башни. Тильда и Грета были своими людьми в кондитерской. Весёлые, раскрасневшиеся от мороза, они вбегали в тесное, пропахшее ванилью, имбирём и корицей помещение и тут же занимали свой любимый маленький столик у окна. Столик был на двоих, поэтому для меня, когда я была с ними, приказчик приносил дополнительный стул. Именно этот стул, которого вообще-то не полагалось за этим маленьким столиком, ещё раз доказывал мне моё подчинённое, временное положение. Вот через несколько дней я уеду, а они также будут гулять, есть апфельштрудель с мороженным в любимой кондитерской, и не вспомнят обо мне. До сих пор помню вкус соуса с ягодами и орехами, который подавался к штруделю. Сёстры пили кофе «меланж» из больших пузатых кружек, покрытых голубой глазурью или «кайзермеланж» с желтком, а мне, как маленькой покупали «мильшкафе». Никакие мои уверения в том, что дома мне уже разрешают пить настоящий чёрный кофе, на моих кузин не действовали. Вот и приходилось тянуть из маленькой фигурной чашечки сладкую жидкость бежевого цвета, почти полностью состоящую из молока. Перед моим отъездом тётя Амалия пришла в кондитерскую вместе с нами и выбрала в подарок моей матери несколько разноцветных шкатулок с конфетами пралине. В каждой шкатулке конфетки были все разные. На предложение тёти, купить такую же большую шкатулку для моих школьных подруг, я ответила отказом. Тётя посмотрела на меня внимательно и пытливо, но ничего не сказала. Этот визит к дяде и тёте со слёз начался, слезами и закончился. Я высунулась из окна поезда и махала рукой уплывающим лицам родных, не в силах удержаться от плача. Рядом со мной на скамье стояло не меньше коробок и свёртков, чем по пути сюда. Тётя Амалия приготовила моим родителям уйму подарков. Но я уже не боялась, что кто-то что-то украдёт. За каникулы я посвежела и поправилась. Но стоило мне вернуться в класс, как тоска и отчаяние вернулись ко мне с новой силой. В первые дни мне было особенно тяжело, так как Мила Гранчар по непонятной причине гимназию не посещала. Все тычки и насмешки доставались мне одной. Девочки весело делились на переменах принесёнными из дома праздничными лакомствами и только мне одной никто ничего не предлагал. Да я бы не взяла ничего, опасаясь обычных издевательств. На третий день занятий классная дама поручила мне сходить домой к Миле и выяснить, почему она не ходит на занятия. Конечно, кому ещё это могли поручить, как не мне. После уроков я в маленький коричневый особняк возле станции, где поселилась семья Гранчар. Раньше мне не приходилось бывать дома у Милы, и я чувствовала какую-то непонятную робость. «Ну что тут такого? — уговаривала я сама себя, — просто скажу прислуге, что я прислана классной дамой, узнать о здоровье Милы, а если она больна попрошу передать ей пожелание скорейшего выздоровления. И тут же уйду. Ничего страшного» С самого начала всё пошло не так, как я себе представляла. Сперва меня встретил громкий лай лохматой дворняги, а после громкого окрика на чистом хорватском «Сильва, тихо!», на пороге показалась сама Мила. — А, это ты, — смущённо пробормотала она, стоя на пороге. Мила как будто сомневалась, пускать меня в дом или выйти самой для разговора со мной. Я уже собиралась с облегчением сказать что-то вроде: «Ты, здорова, это хорошо, приходи на занятия», и повернуть обратно, но тут Мила взяла меня за руку. — Пойдём, только быстрее. Она затащила меня в тёмную прихожую, где я несколько раз налетела на какие-то предметы, валяющиеся под ногами. Планировка дома была странной. Из прихожей мы попали в огромную захламлённую кухню, которую прошли почти бегом, и оказались в тёмной пыльной гостиной. Окна были зашторены. — Сейчас, — бормотала Мила, раздвигая шторы, — если ты уж пришла, я прямо сейчас тебе покажу. Из дальних комнат вдруг послышалось жуткое мычание, похожее на рёв дикого зверя. — Что это? — с испугом спросила я. Мила не обратила на звук ни малейшего внимания. — Это отец, он болеет, у него бред, — ответила она, продолжая раздвигать тяжёлые драпировки. — Может быть, надо позвать доктора? — спросила я, с опаской поглядывая в ту сторону, откуда доносились звуки. — Доктор не поможет, — ответила Мила, — у него это часто. Потом само пройдёт. — Ты поэтому не ходишь на уроки? — Ну да, должен же за ним кто-то присматривать, — шмыгнула носом Мила. — Он лекарства когда забывает пить, буйствует так, что все на ушах стоят. — У вас что, нет прислуги? — Нет. Платить им нечем. Я тут сама прибираюсь, иногда и папа… Когда в здравом уме… В гостиной стало светлее, но не намного. Тусклый свет осеннего дня с трудом пробивался сквозь немытые стёкла. — Вот смотри! — торжествующе произнесла Мила, подводя меня к стене, на которой в простых тёмных рамках висело несколько фотографий. Здесь были две фотографии молодых мужчины и женщины, видимо родителей Милы в молодости, фотография, о которой Мила мне говорила, на ней она была запечатлена с отцом, вид какого-то водопада и чуть в стороне фото мужчины с лихо закрученными усами в старинном мундире. — Вот смотри, — повторила Мила, указывая на эту фотографию. — И что? — недоумевающе произнесла я. — Это мой двоюродный дядя. А если он есть и в вашем альбоме, значит, мы с тобой родственники. Пятиюродные сёстры! — Вот ещё! — фыркнула я, — нет его в нашем альбоме! И пятиюродных сестёр не бывает! Похоже, яблоко от яблони не далеко падает. Боюсь, эта мысль засела в голове Милы надолго. И как ей такое в голову взбрело? Конечно, у меня в роду были славяне, но я не припомню, чтобы кто-то из них жил в Далмации и, уж тем более, пересекался с семейством Гранчар. Я тотчас пожалела, что вообще явилась в дом Гранчаров. У Милы, как по заказу, сегодня был странный припадок — она постоянно разговаривала с гиканьем, при этом по-дурацки улыбаясь. Я видела при этом, что её лицо постоянно передёргивается. Вновь во дворе залаяла Сильва, их собака, очевидно встревоженная шумом в гостиной. Я могла бы соврать, сказав, что Мила просто простужена. Но врать я тогда не умела, да и считала это зазорным. Во всяком случае, не умела это делать, пока не повелась с Сарой Манджукич, но это случилось значительно позже, когда моё одиночество и отчаяние достигли апогея. Сейчас же я наблюдала за тем, как носится по гостиной Мила, поверившая в своё столь внезапное открытие. Заткнулась она только когда дверь спальни скрипнула и оттуда расшатанной походкой вышел её отец. Выглядел Филипп неважно — бледный, опухший, заросший неопрятной трёхдневной щетиной. Руки его дрожали, а сам он непрерывно издавал звуки — нечто среднее между рычанием и воем. — Оклемался, — без удовольствия пробурчала Мила и метнулась к дивану. Филипп же, как ни в чём не бывало, размял затёкшие кисти и спросил томным замогильным голосом: — Imamo li goste? * — Ona ne razumije hrvatski! ** — быстро вставила Мила и Филипп, разочарованно вздохнув, сел за стол и скзаал уже на ломаном немецком: — От этих лекарств я сплю на ходу. — Пусть уж лучше спит, чем буянит, — шепнула мне Мила и с опаской посмотрела на отца. — Вы, значит, сестрички теперь? — спросил Гранчар и вскоре неожиданно расхохотался. — Похожи, похожи. Он даже приложился лбом о стол. Мне стало неуютно. Да, никакая прислуга не выдержала бы жизнь с двумя людьми, которые с головой не дружат.