Unexpected Love

Я встретил его, когда мне было восемнадцать, а ему — двадцать восемь, и сверкающий на солнце чёрный Кадиллак остановился прямо напротив меня. Белоснежные колёса с «велосипедными» тонкими спицами, фигурка в виде стремящегося вперёд ангела на радиаторе. Так изящно. Я, несомненно, любил автомобили, самодвижущиеся экипажи — настоящее чудо техники! И с детскими восторгом жадно рассматривал машину и её плавные изгибы, только потом очнувшись, когда её дверь открылась и оттуда на брусчатку опустилась одна нога, облачённая в чёрные лакированные туфли и ослепительно-белые брюки. Затем появился и их обладатель, полностью вылезая из автомобиля и убирая с лица длинные волосы. Я замер и, казалось, перестал дышать, глядя на мужчину в белом костюме, с чёрной тростью в руке и пышными длинными вьющимися волосами, спадающими на плечи роскошным водопадом. Я почти неприлично таращился на мужчину, приоткрыв рот от его… красоты. Он был необычно красив, его причёска и вправду поразила меня: все мужчины ходили как один, с прилизанными гелем волосами, и я с отвращением глядел на эту моду. Кошмарно. Но он… отличался ото всех. Казалось, что он приковывал взгляды каждого, и я не удивлюсь, если на тот момент это было правдой, но я не мог убедиться в этом, ведь неотрывно смотрел на потрясающего незнакомца, что, к моему величайшему изумлению, шёл прямо ко мне, постукивая тростью по брусчатке. Он смотрел на меня со сдержанной приветливой улыбкой, и мужественное лицо вдруг украсили ямочки на щеках, давая образу тень мальчишества в мужчине, который так привлёк мое внимание, что я даже не сразу услышал, что он сказал мне. — Добрый день? Я могу купить сегодняшний выпуск? Я моргнул, медленно осознавая, что за смысл слов был передан столь потрясающим глубоким голосом, который пробирал до мурашек. — Я… Да, конечно, сэр. Ах да, я работал тогда газетчиком на 42-й улице — одной из самых оживлённых деловых улиц центрального Манхэттена в Нью-Йорке. Вокруг сновали прохожие, автомобили пересекали шоссе с удивительной скоростью, блестя в лучах солнца, и мне нравилась моя работа. Каждый день я видел разных людей, желающих купить у меня свежий выпуск прессы «New York Post», каждый день был для меня солнечным, несмотря на тучи в небосводе. Я был юн и беззаботен, позитивно смотря на жизнь и всё меня окружающее. Не имея семьи, воспитываясь в сиротском доме с ранних лет, я не отчаялся. В противной каше на завтрак я видел источник сил, а не непонятную безвкусную жижу; на такой же безвкусный обед и ужин отзывался так же положительно, порой озадачивая своих друзей, которые каждый раз, кривя лица, ели через силу, постоянно вставляя недовольные комментарии. Когда мне исполнилось восемнадцать, собственно, несколько месяцев назад до того момента, когда я увидел дорогой автомобиль перед собой и мужчину в белоснежном костюме, я был выставлен из детского дома в свободное плавание и самостоятельное проживание в шумном мегаполисе с поджидающими меня на каждом углу трудностями. К счастью, вместе со мной также выставили моего лучшего друга, Зейна, и мы вдвоём, не имея ни гроша в кармане и никаких идей в голове, впервые гуляли по знаменитой площади Таймс-сквер, восхищённо глядя на огромные рекламные вывески, автомобили и людей, здания, поражающие своей массивностью и количеством. И так в первый день нашей свободы мы посетили самые известные улицы Нью-Йорка, поражаясь величию того места, в котором мы жили целых восемнадцать лет и даже не подозревали о таком. Конечно, под вечер до нас дошло, что отсутствие нормального пропитания и ночлега усугубляло нашу ситуацию в десятки раз, и красота города нас совершенно не спасала. Тайком пробравшись в одну из гостиниц, после короткого сна мы судорожно соображали, как дальше действовать и жить. Так спустя месяц мы нашли нам обоим работу и даже место проживания. Вдвоём мы снимали одну крошечную комнату у пожилой дамы, отнёсшейся к нам с приятной любезностью и пониманием. Условия были не совсем комфортабельными для двух юношей, но даже такой расклад нас более чем устраивал. Жизнь налаживалась, нас ожидало непредсказуемое будущее, и мы шли ему навстречу с улыбками на устах. Я смущённо опустил глаза, начиная нервно копошиться в своей сумке, но вся пачка газет с шумом выпала и полностью разлетелась по дороге. Я разочарованно простонал, сгорая от стыда, и начал судорожно собирать разбросанные, благо недалеко, газеты, часто извиняясь перед мужчиной. Я чувствовал, как горели мои щёки, а незнакомец все также стоял рядом, опираясь на трость и с улыбкой за мной наблюдая, когда я наконец выпрямился, держа в руках неровную стопку газет. Я протянул ему одну, нервно закусив губу. — Шестьдесят центов, сэр, — тихо сказал я, мужчина продолжал улыбаться, протягивая мне целую банкноту, из-за чего я в удивлении приоткрыл рот, отрицательно покачав головой. — Извините, сэр, у меня не будет сдачи… Я стою здесь только час, пока не успели набраться и… — Мне и не нужна сдача, — мягко сказал он, перебивая моё непонятное бормотание. Я снова покачал головой. — Это слишком много, сэр, извините, я не могу. — Я настаиваю, — твёрдо продолжал мужчина, ближе протягивая мне идеально ровную яркую купюру, так отличающуюся от тех, что мы с Зейном добывали — помятые и потемневшие. — У меня и меньше нет, но газета мне нужна, а бесплатно я её не возьму. У Вас нет выбора, — он улыбнулся уголками губ. Я долго смотрел на купюру в его руке, украшенной несколькими дорогими перстнями, красивой и большой, очень большой, по сравнению с моей, можно сказать, огромной. Надо мной всегда из-за этого издевались: невысокий, с утончёнными чертами лица я выглядел женственно и хрупко, из последних сил пытаясь казаться мужественным перед нерадивыми ребятами, чьим развлечением было оскорблять всё, что движется. Но втайне мне наоборот нравились мои миниатюрные худые руки и тонкая талия, как бы эгоистично и странно это ни звучало. — Но… хорошо, — сдался я, а незнакомец победно улыбнулся, вручая мне купюру и мягко забирая газету, которую я даже забыл сначала выпустить из пальцев. Он поблагодарил меня, и я снова залился краской, опуская взгляд, думая, что мужчина уже собирался уйти, но тот вдруг обернулся и снова обратился ко мне: — Вы каждый день здесь находитесь? — спросил незнакомец, и я нахмурился, не понимая, почему он спрашивает меня о подобном, но медленно кивнул. — Да, с восьми до пяти. — Думаю, завтра я снова куплю у Вас газету по пути, — мужчина обворожительно улыбнулся, а я стоял, глупо пялясь на свои потёртые ботинки, слушая, как тот садится в автомобиль и, закрывая дверь, уезжает. Вдруг мне стало ещё более стыдно. Я выглядел просто отвратительно по сравнению с этим невероятным мужчиной, одетый в потёртые грязные башмаки, куртку, в месте локтя которой уже протёрлась дырка, и несоразмерно большие брюки, в которых я утопал, выглядя, несомненно, более чем нелепо и жутко. А ещё и кепка. Ужас. В тот день во мне кричало желание добиться того успеха, когда я смогу надеть опрятный костюм и иметь хорошую квартиру. Я желал двигаться дальше продажи прессы по восемь часов в день, и поэтому, как рабочий день подошёл к концу, я, усталый, но воодушевлённый идеей, шёл в нашу с Зейном скромную обитель, делясь с ним своим замыслом, который тот поддержал сразу же.

~~~

Так прошло почти три недели, я до сих пор работал газетчиком, но точно знал, что через несколько дней смогу устроиться на должность контролёра билетов в театре, что меня безумно радовало. Я нашёл эту работу совершенно случайно, когда мимо меня проходили молодые девушки, громко беседуя о маленьком театре на Бродвейском театральном квартале, о котором я уже не раз слышал, но не задумывался. И навязчивая идея явиться туда посетила меня так же спонтанно, как и молния била в серое небо во время грозы. Театр был крошечным, его открыли всего несколько дней назад, и имел он странное, но романтичное название. «Театр Любви». Как только я вошёл в его двери, на меня налетела миловидная девушка с расспросами, не нужна ли мне работа, оглядывая мой плачевный внешний вид. Я благодарил высшие силы. Мне разрешили приступить к своей новой работе через неделю, и моё настроение росло с каждым прожитым днём, приближающим меня к переменам, хоть и таким незначительным. Но вместе с тем каждый день, каждый божий день, я продавал тому загадочному мужчине новый выпуск газеты. Это было… странным, но я списывал это на то, что его фраза «по пути» означала, что он, возможно, ехал на работу или домой и по пути покупал выпуск газеты — многие отслеживали самые последние новости, это нормально. Его костюмы были каждый день разными: то строгие чёрные с такого же цвета шёлковым платком Аскот на шее, то нежные кремовые, порой даже бледно-розовые. Но он выглядел далеко не вычурно или глупо, скорее, наоборот, такие вещи его невероятно украшали и делали образ великолепным. Каждый костюм подчёркивал высокую, широкоплечую и сильную фигуру мужчины, жилетка обтягивала торс и грудь, и я не мог перестать восхищаться им. Гардероб и автомобиль, походка и манера речи явно выявляли его как человека, относящегося к высшему обществу. Я был уверен в этом. Но каким он был приветливым и вежливым со мной — почти оборванцем, жалким мальчишкой — было поразительным для меня. С каждой нашей встречей, хоть они и были короткими, я чувствовал себя выше, порой даже наравне с ним. Я был благодарен незнакомцу, у которого до сих пор боялся спросить имя под предлогом, что знать своих постоянных клиентов было бы показателем вежливого тона, но я трусил. Но, несмотря на это, красота мужчины пробуждала во мне вдохновение, а вдохновение пробуждало во мне любовь к творчеству. Ещё до этого я любил петь и танцевать, часто мы устраивали выступления в сиротском доме, и меня многие хвалили ещё в семилетнем возрасте. Я наконец понял, чего хотел — я хотел пойти в театр, хотел играть на сцене, хотел, чтобы прожектора освещали меня со всех сторон, а публика неистово ликовала, завидев меня — выдающегося актёра, Луи Томлинсона. Я жил этой идеей, подпитывал себя мечтами и целями. Когда настал последний день моей работы на 42-й улице, я сообщил незнакомцу (а можно ли его назвать незнакомцем, если я видел его каждый день?), что ухожу работать в другое место, не рассказывая, куда конкретно. Реакция его была спокойной, но на лице я отчётливо видел огорчение. Он, опустив на мгновение голову, улыбнулся. — И как же тогда я буду покупать каждый день новый выпуск и видеть очаровательного газетчика? Я оцепенел, тупо глядя на его лицо, а он ухмыльнулся. Я чувствовал, что сгорю от смущения заживо под его насмешливым добрым взглядом, и вдруг выпалил: — Луи. — Луи? — Я Луи. Это моё имя. — Луи… — протянул он, будто пробуя на вкус французское имя, произносимое на английский манер. Так оно казалось нежнее. — Я найду тебя, Луи. Он подмигнул мне и ушёл к своей машине, уезжая, а я так и стоял на месте, глупо улыбаясь, сам не зная почему. «Я найду тебя, Луи».

~~~

Я работал контролёром билетов в набирающем популярность театре ровно полтора месяца, пока меня внезапно не повысили, что привело меня в бешеный восторг. Я чуть ли не плакал от счастья, а директор театра, мужчина средних лет, по-доброму с пониманием мне улыбался. Он рассказал, что видел, как я общался с актёрами во время антракта, как подражал им, иногда играя какие-то роли. Конечно, всё это было мимолётным дурачеством, но что-то заставило Мистера Спенсера дать мне возможность играть. Пока лишь в массовке, но даже этому я был несказанно рад. Я был окрылён и вдохновлён открывшимися для меня по волшебству возможностями. Из-за того, что новоиспечённый театр нуждался в работниках, Зейна также легко приняли в гардеробную, чему он радовался не меньше меня. Благодаря удвоившейся зарплате мы смогли с другом снять жильё получше и вздохнуть спокойно, чувствуя, как удача уверенно зацепилась за нас, благословляя. В отличие от меня, Зейн порой позволял себе размышлять о проблемах и погружаться в них с головой, поэтому я был всегда рядом: мы дополняли друг друга, когда я ободрял Зейна, а он меня держал подальше от безрассудства, которое порой на меня находило под приступом очередного вдохновения. Первой проблемой, которая заставила меня серьёзно задуматься и смотреть на мир реально, было образование в области драматического искусства, которое я обязан был получить, чтобы потом иметь возможность вообще стоять на сцене театра. Это не было проблемой, но это было важным решением, поэтому, проведя много бесед с лучшим другом, я решил поступить на курсы актёрского мастерства, которые помог мне найти Мистер Спенсер, постоянно поддерживая меня, за что я был ему очень благодарен. Так прошло два года. Я работал, прошёл курсы, Зейн тоже повышался, и вдвоём мы налаживали свою жизнь в таком раннем возрасте. Мне было двадцать. Возраст, когда нужно влюбляться и веселиться, но я старательно шёл к своей мечте, теперь надёжно укоренившейся в моём сердце. Я начал играть. В миловидном театре со звучным названием, который за день впускал в себя более трех сотен посетителей, ставили водевиль, что так пользовался популярностью на данный момент времени. Да, название театра не особо соответствовало тем комедийным постановкам, что мы частенько ставили, но никто не жаловался, и это стало нашей визитной карточкой. Труппа, в которой я выступал, была с комедийными танцевальными номерами, изредка мы пели. Также отдельно у нас были музыканты, фокусники, акробаты, юмористы и тому подобные, коих было огромное множество. Порой мы играли сценки из популярных пьес, у нас показывали первые фильмы со звуком, что было также немалым плюсом, который рекламировал наш скромный театр, наполненный потрясающими талантливыми людьми. Я обожал общество актёров и других исполнителей, слушал их рассказы с упоением и детским восторгом, учился и запоминал. Всё было новым и безумно интересным. Так я продвигался всё дальше и дальше. Я отучился игре на фортепиано и танцам, однажды дав даже сольный фортепианный концерт, исполняя одно из произведений Стравинского и Шуберта, как конечное выступление одного большого представления со множеством номеров. Я погрузился в творчество с головой, рос в мастерстве, а каждый дивился моим способностям, поддерживая и одобряя меня. Позже к нам начали приезжать важные особы из высшего общества, и «Театр любви» стремительно начал набирать популярность. Таким образом, через два года миловидный театр стал одним из самых популярных в Нью-Йорке и манящим приезжих из Ньюарка, Бруклина и других ближайших городов большой Северной Америки. Но что было самым поразительным — я наконец добился этого. Меня знали люди, моё имя и портрет висели на табло в театре. Однажды я видел, как моё имя светилось на огромной рекламе здания Тайм-сквер вместе с именами из нашей труппы, и я плакал. Плакал, стоя посреди площади и глупо улыбаясь тому счастливому факту, что никогда нельзя сдаваться и нужно всегда идти только вперёд.

~~~

Меня зовут Луи Томлинсон, мне двадцать четыре года, я вырос в сиротском приюте, имея единственного близкого человека — моего лучшего друга Зейна Малика. Мы жили вместе в квартире на знакомой 42-й улице в высотке на пятнадцатом этаже. Я имел опрятный костюм и прекрасную работу, которая радовала меня каждый день. Зейн решил уйти из театра, занимаясь продажей своих картин, вовсю увлекаясь художественным искусством, а я лишь поощрял друга. Кто бы мог подумать, что моя жизнь так кардинально изменится, начиная с продажи газет в двухстах милях от дома, в котором мы живём, и заканчивая растущей карьерой актёра. Я был верен театру, который так любезно меня принял, и даже не смел думать о том, чтобы покинуть это место. Но всё же моя жизнь подверглась сильным изменениям уже в тот момент, когда я добился стабильности. Это пришло так же внезапно, как и появилось. В один весенний день, когда я отправился в Центральный парк, решив пройтись по Аллее «The Mall», где цвели вишни, наполняя воздух сладким ароматом, и где я снова увидел его. Он сидел у старой вишни на земле, на небольшом тонком пледе. Свет солнца сквозь крону освещал его бликами, создавая картину чего-то неземного. Одет он был в серые брюки, такой же серый пиджак был снят и висел на короткой толстой ветке дерева чуть выше его головы, рукава белой рубашки были закатаны до локтя, обнажая красивые предплечья, а чёрная жилетка облегала стройный торс, цепляя взгляд. Его волосы были всё такими же, такими же мягкими и блестящими на солнце. Мужчина согнул одну ногу в колене, другую вытянув вперёд, а в руках он держал книгу, увлечённо читая, отчего на лбу проступила складочка. Вся его поза была такой расслабленной и спокойной, что я невольно улыбнулся, расслабляясь, хотя что-то внутри меня всё равно тревожно трепетало от мысли, что я могу к нему сейчас подойти и узнать его имя. Тело пробирала лёгкая дрожь, а щёки стали румянее, когда я всё ближе подходил к нему по свежей зеленой траве, а он продолжал сосредоточенно перелистывать страницу за страницей. Я чувствовал что-то очень странное, во мне горел мой восторг юных лет, когда я впервые его увидел. Это было потрясающим чувством — в груди теплело, а губы расплылись в лёгкой улыбке, когда я негромко кашлянул, находясь на расстоянии пары метров от него. Господи, я сошёл с ума. Он поднял голову, услышав звук, и наткнулся взглядом на мою фигуру, нерешительно застывшую у соседнего дерева. — Прошу прощения, что отвлекаю Вас… — тихо начал я, всё же подходя ещё ближе, отчего он смотрел на меня снизу вверх, и я только тогда заметил, насколько были прекрасными его глаза. Зелёные с голубыми вкраплениями, обрамлённые тёмными ресницами, они, подобно бездонным, затягивали меня всё глубже. — Я просто хотел сказать, что… — Вы нервничаете, — вдруг перебил он меня, ласково улыбаясь и похлопывая по пледу рядом с собой рукой после того, как убрал с того места чёрный цилиндр. — Присядьте, и для Вас места хватит. Я сглотнул и медленно опустился на плед рядом с ним, опуская взгляд на свои руки. Я вмиг потерял всю свою решительность, не зная, что и сказать, смущаясь даже посмотреть на него. — Что Вы хотели мне сказать? — мягко продолжал он, а я плавился от нежного глубокого голоса. Немного хриплый, такой красивый… — Вы обещали найти меня, — прошептал я совсем тихо и поднял на него глаза, встречаясь с зеленью напротив. Я перестал дышать, глядя на него так близко. Впервые. Я видел маленькие морщинки у глаз, свидетельствующие о том, что тот уже далеко не юноша. Я видел, какими красивыми были его губы, какими красными и пухлыми. Я видел точёную линию скул и челюсти. Я сходил с ума, задыхаясь. — Но ты сам меня нашёл, Луи, — в тон мне так же тихо сказал мужчина, улыбаясь уголками губ. Господи, эта загадочная ласковая улыбка убивала во мне весь здравый рассудок. — Вы узнали меня… — выдохнул я. — Прошу, скажите, как Вас зовут. Он загадочно улыбнулся, прикрывая глаза, а затем поправил волосы, словно специально мучая меня ожиданием. — Меня зовут Гарри Стайлс. — Вы совершенно не изменились… — А ты — да, — осмотрел он меня, и я снова смутился. — Ты невероятно знаменит, Луи, ты знаешь это? — Не настолько… — я опустил взгляд, снова рассматривая свои руки, а Гарри, боже, это имя, положил мне свою руку на плечо, отчего я вздрогнул. Она тяжёлая и тёплая, даже сквозь ткань пиджака я чувствовал её жар. — Настолько, поверь мне. Я хотел тебя найти, но когда увидел мальчишку с 42-й улицы, торгующего газетами на огромной рекламе, как известного актёра одного из лучших театров Нью-Йорка, я… Он замолк, и я был озадачен. Я ничего не понимал, не понимал того чувства, которое испытывал к мужчине, не понимал, почему его так тронуло это. — Не знаю, почему, но я горжусь тобой. Невероятно горжусь, — серьёзно сказал он, чуть сильнее сжимая моё плечо, а я молчал, с упоением смотря ему в глаза. — Ты молодец, я знал, что ты добьёшься чего-то прекрасного. — Почему? То есть… Вы так добры были со мной, но чем же я так заставил Вас верить в моё будущее? Я совершенно обычный. — Нет, — он отрицательно покачал головой, улыбаясь. — Ты не обычный. Ты невероятно особенный. Просто знай это. И я поверил ему, его тихому нежному голосу, подчиняясь неведомому влиянию, исходившему от него через проницательный взгляд и движения губ.

~~~

Прошло несколько недель, мы сблизились с Гарри, и дни, когда мы встречались для прогулки по нашей излюбленной аллее, были самыми прекрасными в моей жизни. Порой мы гуляли в центре города, заходя в маленькое кафе, и он заказывал чёрный кофе с корицей, а я — зелёный чай. Гарри оставался для меня всё таким же незнакомцем: я не знал, кем он был, где работал, откуда родом — ничего. Я знал лишь его имя и истории, что он рассказывал из своей жизни, которые ни капли не открывали завесы тайны. Он был необычно вежлив и учтив, частенько спрашивая, как у меня дела, и даже как дела у Зейна, которого я пару раз упоминал, рассказывая Гарри совершенно всё, кроме того, какое влияние на меня он оказывал. Но, казалось, Стайлс знал обо мне всё и даже то, чего я сам не знал о себе, распознавал любое моё действие и мило улыбался, когда я смущался от очередных его комплиментов в мою сторону. Также Гарри был необычайно умным и образованным человеком, поражая меня каждый раз. В изучении наук и философии я не преуспел, отдавая себя в эти годы искусству, но, когда Гарри рассказывал мне о великих ученых, я неотрывно его слушал, с восхищением качая головой. Мы очень сблизились, общались так плавно и легко, словно знали друг друга много лет, а я после каждого нашего расставания сразу желал следующей встречи. Я был достаточно тактильным человеком, но его прикосновения вгоняли меня в самый настоящий жар. Мысли путались, а сердце билось как сумасшедшее. Вся ситуация была странной, имеющей начало, когда я и вовсе был бедным юношей, и продолжающейся, когда я уже был известным актёром, а он — всё той же загадкой. Но, даже несмотря на это, с каждым днём я испытывал к нему всё больше и больше смешанных чувств. Так в один из дней Гарри в очередной раз пригласил меня к себе в гости. Тот день, когда я впервые попал туда, я запомню навсегда — моё впечатление от увиденного и нереальное изумление. Такой роскоши я никогда не видел. Его дом походил на настоящий замок: огромное количество комнат, величественный зал, снующие туда-сюда слуги, узнавшие о новом госте у хозяина, окна от потолка до пола, наполняющие пространство светом, обилие цветов в вазах на каждой поверхности и зеркала. Множество зеркал. Момент, когда Гарри однажды пригласил меня в свой дом, был очень важным шагом. Он раскрывался для меня, впустил в свою жизнь, и от этого становилось тесно в груди. Мы вошли в зал, оказавшийся обеденным, когда в глаза мне сразу бросился круглый стол цвета слоновой кости в центре помещения, покрытый белоснежной скатертью, поверх которого были расставлены столовые приборы и большая ваза с красными и белыми георгинами. — Прошу, не стесняйся, — сказал Гарри, когда я неловко мялся у входа. — Мне казалось, мы уже давно общаемся, чтобы не вызывать смущения, — и он снова улыбнулся, зная меня до самых костей. Я кивнул, медленно подходя к столу и садясь за галантно-отодвинутый им стул. Я ещё пуще покраснел, чувствуя себя настоящей барышней. — Что ж, что бы ты хотел? Чай? Кофе? Или, может, что покрепче? — Чай, думаю, будет неплохо, — улыбнулся я, глядя на Гарри, который сел не напротив, а рядом со мной. — Как пожелаешь, мой дорогой друг, ну, а я, пожалуй, буду кое-что покрепче. Затем он подозвал одного из слуг, давая указания. На мой вопрос, что он задумал, Гарри лишь загадочно улыбнулся. Его улыбка являлась самой невероятной из тех, которые я лицезрел за всю жизнь, и я был счастлив, что она появлялась так часто. Спустя минут десять слуги принесли несколько подносов, на которых красовались горячее и десерт с напитками. Я удивлённо приподнял брови. — Не люблю правила и питаюсь ровно так, как пожелаю. Надеюсь, тебя это не смутит, — пояснил он столь интересное меню, отвечая на мой немой вопрос. Я думал, что сейчас, как положено в «важном обществе», как выражался Зейн, подают огромное количество самых разных блюд, когда Гарри предпочитал большой выбор десертов и дорогого качественного алкоголя. Позже я узнал, что он был настоящим ценителем и часто побуждал меня попробовать, но я вежливо отказывался. — Может, есть какие-то личные предпочтения? Проси все, что хочешь. Ты гость! — пропел Гарри, отпивая небольшой глоток белого игристого вина из бокала. Романтичный выбор. — Я не привередливый, мне всё и так нравится, — робко ответил я, слегка улыбнувшись. Гарри долго изучал меня взглядом, лениво отпивая из бокала, иногда вилочкой отламывая небольшие кусочки лимонного пирожного и отправляя в рот, мягко смыкая губы на металле. Казалось, я перестал дышать, не смея оторваться от него, а он серьёзно смотрел в ответ, продолжая обсасывать вилку, хоть на ней и ничего уже не было. Я сглотнул и поправил воротник рубашки — стало невыносимо жарко. — Гарри, можно открыть окно? — почти прошептал я, на секунду отводя взгляд, когда он вытащил изо рта вилку и почти неприлично облизнул губы. — Да, я позову слуг. — Не стоит, — остановил его я. — Просто скажи какое… — Первое справа, это балконная дверь. Я почти вскочил с кресла и неровным шагом подошёл к указанному окну. Повернув ручку и открыв дверь, я прикрыл глаза, наслаждаясь ударившим мне в лицо летним ветром. Но вдруг громко ахнул, когда на мои плечи легли чужие руки, а шею опалило горячее дыхание. Я чуть не сошёл с ума от внезапной близости, даже не услышав, как мужчина подошёл ко мне. — Гарри, что… — Тсс… Я не шевелился, ожидая дальнейших действий, ладони на плечах сжались сильнее и пустились вниз по рукам, останавливаясь на моих запястьях. Он поднял их и упёр в дверной косяк, утыкаясь носом мне в шею. — Гарри, что ты делаешь? — прошептал я, прикрыв глаза и почувствовав прикосновение влажных губ к местечку за ухом. — Тебе не нравится? — так же шёпотом ответил он, оглаживая кисти рук, переплетая наши пальцы. — Но это неправильно… — слабо протестовал я, противореча себе, откидывая голову ему на плечо, тем самым давая больше места. — Разве то, что ты вызываешь у меня, — неправильно? На этих словах его бёдра плавно прижались ко мне со спины, и я почувствовал, как его мужская плоть упирается в меня. Мне стало сложно дышать. — Господи… — С самого начала… ты сводил меня с ума. Мальчик на 42-й, такой маленький и невинный, каждый раз смущающийся, когда мимо него проезжал важный мужчина на дорогом автомобиле и покупал у него жалкую газетёнку, вовсе ему не нужную. И сейчас, всё такой же невинный и доверчивый… Он горячо шептал мне в самое ухо, прижимаясь плотнее, а я таял, моля Бога о прощении. Я знал, что за желания во мне горели, чего хотели моё тело и душа, но не догадывался, насколько далеко это может зайти. — Но… как же, — мямлил я, всё сильнее расслабляясь в его руках, когда одна его рука обняла меня поперёк живота, поддерживая. — Скажи мне, Луи, что ты чувствуешь? — он поцеловал шею, а затем слабо прикусил кожу, тут же её всасывая, и я глухо застонал, стыдясь себя. — Я… Это… — Ну же, — подначивал он, теперь ведя влажную дорожку языком от уха до края воротника рубашки. — Тебе нравится это? — Да… — обе его руки начали медленно расстёгивать мою рубашку и жилетку. — Ты знаешь, сколько мне лет? — вдруг спросил он, продолжая возиться с пуговицами на рубашке и тут же впиваясь губами в оголённое плечо. Руки легли на грудь, задевая пальцами бусины сосков, и я прикусил губу, стараясь не издавать ни звука. — Нет. — Мне тридцать пять. — Боже… — простонал я и пошатнулся, но Гарри крепко обнял меня, не давая упасть, и одной рукой обвил шею, надавливая большим пальцем на адамово яблоко. — Такой невероятный, такой отзывчивый… Посмотри, как горяча твоя кожа, как часто бьётся пульс на шее. Если бы я умел рисовать, я бы написал миллион твоих портретов. Если бы я мог, я бы сделал с тобой всё, что известно лишь одному дьяволу. — Что тебя останавливает? — как в бреду прошептал я, поднимая руку, чтобы запутаться пальцами в его волосах, до этого кучу раз мечтая о том, чтобы прикоснуться к ним и ощутить их мягкость. Я прикрыл глаза и выгнулся в спине. От этого действия бёдра сильнее прижались к Гарри, и он рвано выдохнул. Я не знал, что на меня нашло, но я забыл все принципы, наслаждаясь его тёплыми сильными объятиями и поцелуями на шее. — Ты возненавидишь меня после этого. И он отошёл от меня, отчего я вмиг почувствовал холод. Я повернулся к нему, видя, как зелёные глаза порочно потемнели, а щеки тронул румянец. Волосы слегка растрепались из-за моей руки, которая перебирала шёлковые пряди, а широкая грудь тяжело поднималась. Я завороженно смотрел на него, а он смотрел в ответ, пожирая меня глазами. Моя рубашка расстегнута, я, вероятно, выглядел ещё хуже, чем хозяин дома, и только потом до меня дошло, что нас могли видеть. — Господи, Гарри, слуги… Они могли нас заметить, — испуганно сказал я, судорожно поправляя волосы и запахивая рубашку, но не застегивая. Гарри продолжал стоять на месте, изучая меня. — Не могли. Они никогда не входят в помещение без моего приказа. — Тогда… Я не знал, что говорить ему. Боялся говорить прямо о том, что всегда мечтал об этом, но не знал, чего конкретно хотел. Но в тот момент я понял, что невероятно сильно желал одного. Поцеловать его. — Что? — спросил он, подходя ко мне на шаг ближе. — Я хочу… — Чего? — он подходил всё ближе и ближе. Я боялся двигаться и даже дышать. Боялся всего того, что вдруг навалилось на меня, когда я снова встретил загадочного незнакомца. Боялся своих желаний, боялся неизвестности, боялся последствий, но не самого Гарри, когда он подошёл ко мне вплотную, нежно сжимая пальцами мой подбородок. — Это грешно. Это неправильно, нас будут презирать… кричать об аморальности, я могу лишиться всего и… — Почему? Почему, если никто не узнает? И почему, если мы ничего не сделали? — Ты сделаешь. Я знаю. — Что сделаю? — Поцелуешь меня, иначе я свихнусь. И за долю секунды он одной рукой рывком притянул меня к себе за талию, впиваясь в мои губы поцелуем. Я промычал в его рот, а Гарри тут же проник в мой языком. Властно, страстно, даже грязно, но невероятно приятно. Мои руки непроизвольно обвились вокруг его шеи, оттягивая длинные волосы, а он сильнее сжал моё по-настоящему хрупкое тело в сильных руках, надавливая пальцами на бока сквозь тонкую ткань рубашки. Зубами Гарри оттянул мою нижнюю губу и отстранился, взглянув в мои помутневшие глаза и на горящие желанием и смущением щёки. — Пойдём… — он снова коротко поцеловал меня, а затем взял за руку, потянув за собой прочь из зала к лестнице на верхний этаж. Гарри почти бежал по коридорам, утягивая меня за собой в самое отдалённое место в его доме, а я смеялся, словно мы маленькие дети, скрывающиеся после какой-то проделанной нами шалости. Всё, между нами происходившее, было спонтанным и будоражившим сознание. Я должен был стыдиться и бежать от источника греха и позора, но тогда я чувствовал, что это правильно. Я чувствовал, как медленно влюблялся в мужчину, которого не знал. Мы остановились у массивной двери всё того же цвета слоновой кости с золотом, и Гарри распахнул её, утягивая меня внутрь. Как только дверь закрылась, он вжал меня в неё, снова припадая к моим губам своими. Я охотно отвечал, сжимая его рубашку в своих руках и ощущая непривычное тянущее чувство внизу живота. Он терзал мои губы зубами, оттягивал и всасывал нижнюю, проходился по ним языком нарочито медленно, вызывая моё нетерпение. Но когда я пытался поцеловать его нормально, Гарри отстранялся с улыбкой, снова проходясь языком и снова отстраняясь. Спустя некоторое время такой игры он всё же, наконец, поцеловал меня, чего я так отчаянно желал. И в этот раз Гарри сильно вжимал меня в деревянную поверхность своим телом, выбивая весь воздух из груди и целуя так страстно, что я не мог сделать и глотка кислорода. Мои губы горели, а чужое тяжёлое тело до невозможности тесно вжималось в моё, что я чувствовал все изгибы Гарри, его тепло и твёрдость плоти, вжимающейся в моё бедро. Он отстранился, чтобы опустить руки на заднюю часть моих бёдер и поднять меня над землёй, заставляя обвить ноги вокруг его поясницы, удерживая равновесие. В мгновение я очутился опрокинутым на мягкую перину кровати, а он навис надо мной, удерживая вес на руках. — Ты готов зайти дальше этого? Ты не боишься последствий? Не боишься того, что я могу сделать с тобой сейчас? — Гарри говорил как никогда серьёзно, глядя в мои туманные глаза проницательным взглядом. Во мне всё полыхало ярким пламенем, сердце колотилось в бешеном ритме, а губы покалывало после жарких терзаний. В голове был целый рой мыслей, мне было безумно страшно и непривычно, но я знал твёрдый и точный ответ. — Я доверяю тебе. И больше слов было не нужно. Гарри вновь склонился надо мной, чтобы поцеловать и до конца расстегнуть мою рубашку, тут же оглаживая открытый участок кожи. Казалось, что от его прикосновений ко мне зависела его жизнь, потому что он не отрывался от моих губ ни на секунду, кое-как избавляя меня от одежды, но действуя не спеша и плавно, чтобы не спугнуть. Но я всё же оторвался от Гарри, когда на мне не осталось ничего, кроме нижнего белья, и взглянул ему в глаза. Он вмиг беспокойно свёл брови, но, поняв причину моего смущения, ласково улыбнулся и огладил пальцами щеку. Действуя совершенно безмолвно, он наклонился, прижимаясь губами к моим щекам, скулам, вискам — абсолютно всем участкам лица, а затем — к губам. Гарри сел, опираясь на колени, поверх моих бёдер, стараясь не давить на меня своим весом, и вновь посмотрел мне в глаза, не переставая гладить всё моё тело, останавливаясь на тазовых косточках. Я не дышал, поддерживая с ним зрительный контакт, борясь со страхом и смущением, когда пальцы одной его руки подцепили резинку трусов, а пальцы другой — оттянули короткие волоски, идущие от пупка до паха. Гарри наклонился ко мне, чтобы поцеловать, и в это время начать стягивать последний предмет одежды, который скрывал меня от его взора, при этом сам оставаясь полностью одетым, что смущало меня вдвойне. — Ты такой красивый… — наклонившись к моему уху, прошептал он и чуть приподнялся, чтобы ниже стянуть бельё по моим ногам. А потом он и вовсе встал, окончательно снимая жалкий кусок ткани и начиная раздеваться сам. Он стоял у моих ног у самого края кровати, неотрывно смотря мне в глаза, медленно расстегивая свою рубашку, так же неспешно снимая её, оголяя сильное красивое тело, а потом, наконец, добираясь до брюк. Я подобно ему неотрывно смотрел на Гарри, но не в глаза, а на открывшуюся мне картину: передо мной стоял невероятной красоты мужчина, теперь полностью обнажённый, и я никогда в жизни не мог даже думать, что мужское тело может быть таким завораживающим и пробуждающим невыносимое желание. Я хотел дотронуться до крепкой груди, очертить пальцами каждый выступ, провести дорожку пальцами по каждому кубику пресса, попробовать на вкус кожу на косых мышцах живота. И когда я нетерпеливо заёрзал, забыв обо всём, что меня пугало, и думая лишь о том, что было передо мной, Гарри медленно опустился на кровать, подползая ко мне так элегантно и грациозно, что я тихо простонал, протягивая к нему руку. Ещё секунда, и он снова впился в меня поцелуем, прижимаясь к моим бёдрам своими, из-за чего я громко промычал в его рот, прикусив ему губу. — Что стало с мальчиком, на месте которого я вижу ненасытного зверька? — томно прошептал Гарри, опуская руку между нашими телами и сжимая её сразу на двух наших органах, что тёрлись друг о друга до этого. — Маленького, желающего так отчаянно… Чего он хочет? — Тебя… Дьявол! — я вскрикнул, когда он, прокручивая запястье, сжал руку чуть сильнее, размазывая предэкулят, отчего скольжение производилось лучше. Сам он громко вдохнул воздух через нос и прижался губами к моим ключицам, сладко покусывая. — Грязные слова, — и в наказание он сильно прикусил нежную кожу на шее, оставляя там краснеющее пятнышко, а я жалобно заскулил. — Гарри, пожалуйста… Боже, — я закатил глаза от удовольствия, откидывая голову на подушки, когда он ускорил движения запястья, не переставая целовать мою шею и соски. — Чего… Чего ты хочешь? — он тяжело дышал, иногда прикрывая глаза от наслаждения, а я словно разучился говорить, еле выдавливая из себя слова. — Тебя, только тебя… Так мало, я хочу тебя полностью. — Потрясающий. Гарри тут же поднял одну мою ногу, закидывая её себе на плечо, и протянул свои пальцы к моему рту в безмолвной просьбе. В дымке прострации я не сразу осознал, чего он хотел, но как только понял, жадно впустил его пальцы в свой рот, горячо их обсасывая, оставляя много слюны. Затем он вытащил пальцы и провёл ими от моего подбородка до низа живота, оставляя влажную дорожку, и меня пробрала крупная дрожь предвкушения. Гарри оглаживал внутреннюю сторону бедра, успокаивая меня, и остановил пальцы у сфинктера. — Не бойся, хорошо? — я часто закивал, и он наклонился, чтобы поцеловать меня, тем самым прижимая мою ногу мне к груди, раскрывая меня перед ним и плавно входя одним пальцем в сжатое отверстие. Я чувствовал всё так остро, что хотелось плакать и кричать. За одним пальцем последовал второй, а неприятные ощущения сменялись новым незнакомым чувством наполненности. Я сильно сжимал плечи и бицепсы Гарри, наверняка оставляя на них синяки, когда он надавил на чувствительное место внутри меня, заставляя моё тело прогнуться в спине, словно от удара тока, зажмурив глаза. Ещё несколько минут, а затем я почувствовал нечто новое, но вместе с тем сопровождающееся сильной вспышкой боли. Происходящее сводило меня с ума. Он был во мне, я чувствовал его пульсацию, его жар, влажность. Наша близость, самая интимная из всех возможных, мы были связаны, мы стали одним целым. Я не смог сдержать слезы, впившись зубами в плечо Гарри, чтобы заглушить болезненный стон, лихорадочно цепляясь за его спину и волосы. Он успокаивал меня поцелуями в шею, бесконечными ласками, шёпотом. Его бёдра замерли ровно тогда, когда он вошёл, но пару минут спустя испытанием терпения, он всё же двинулся вперёд, заполняя меня до конца, плотно прижимаясь своими бёдрами к моим, и я ослабил хватку вокруг него, пытаясь расслабиться. Я знал, что ему тоже больно, что ему тяжело не сорваться, но он сдерживался ради меня, а я медленно привыкал к невероятному ощущению его внутри себя. — Давай, — шепнул я, положив руку на его щеку; его глаза стали полностью чёрными, на лбу проступила испарина, а вены на шее напряжены, но после моих слов Гарри облегчённо выдохнул и начал плавные толчки, глубокие и длинные. Тогда я почувствовал это. Первое наслаждение, когда он снова задел эту точку во мне, вырывая из моей груди первый всхлип удовольствия, а не боли. — Ты… сводишь с ума, боже, — особенно глубоко войдя и задерживаясь так на несколько секунд, простонал Гарри, тяжело дыша и резко садясь, утягивая меня вместе с собой на колени. Я громко простонал из-за этого положения, потому что ощущение обострилось вдвое, и его плоть при каждом малейшем движении задевала нервные окончания, вводя в эйфорию. — Двигайся сам, малыш, — хрипло сказал он, удерживая меня за талию. И я, обвив его напряженные плечи руками, качнул бёдрами на пробу, вырывая из груди Гарри тихое рычание. Словно гонясь за поощрением в виде его сильной хватки на моей талии и прекрасных звуков, исходивших из его груди, я начал движение, всё сильнее двигая бёдрами, выписывая восьмёрки, поднимаясь и опускаясь, порой задерживаясь так на какое-то время, доводя нас обоих до сумасшествия. Затем Гарри потянулся к моему лицу и вовлёк в медленный поцелуй, делясь со мной частым влажным дыханием и периодическими стонами. Его руки сжали мои ягодицы, чуть разводя их в стороны, а потом я зашёлся протяжным стоном и дрожью во всём теле, когда его бёдра толкнулись мне навстречу, а затем ещё и ещё в неумолимом темпе. По комнате разносились развратные звуки поцелуев и влажных ударов кожи о кожу. Воздух пропитался похотью и потом, а температура накалилась до такой степени, что на телах проступили блестящие капельки влаги. Гарри, в очередной раз рыкнув, рухнул на простыни, также утягивая меня за руки, отчего я упал ему на грудь. Он выскользнул из меня, и я уткнулся лбом Гарри в ключицы, когда он вновь вошёл в меня, направляя рукой, и, приподнявшись, попутно упираясь пятками в матрац, начал невыносимо быстро двигаться, заставляя меня рвано вскрикивать. Казалось, меня разорвёт на части от переполняющих чувств и ощущений; жар в паху отключал сознание, и тягучее, тянущее чувство внизу живота нарастало с каждой секундой. — Боже, я сейчас… Гарри-и… Я закатил глаза, открывая рот в немом стоне, а затем впился в губы Гарри поцелуем, заглушая в нём мой отчаянный стон, полный наслаждения. Спустя пару сильных глубоких толчков я почувствовал, как что-то невероятно горячее наполнило меня, а после ноги Гарри соскользнули, и он выпрямил их, полностью обессиленный, на время даже забывая отвечать на мои, теперь еле ощутимые поцелуи. Он снова вышел из меня, заставляя почувствовать прохладу и пустоту, а вместе с тем что-то мокрое на внутренней стороне бедра, но мне было абсолютно всё равно. Внезапно через пару минут я ощутил прикосновение пальцев у самого сфинктера. — Что ты… ах, — я в удивлении приоткрыл рот, когда пальцы Гарри, собрав семя, снова вошли в меня. — Го-о-осподи. Из-за гиперчувствительности я ощущал его длинные пальцы в себе в сотни раз сильнее, их плавное движение и то, как они массировали стенки внутри в попытке найти простату. — Гарри, переста-ань… — слова были прерваны моим неожиданным стоном, когда Гарри всё же задел эту точку, и я, с горящим от смущения лицом, осознал, что снова начал возбуждаться. — Тебе нравится, я знаю. Я чувствую, как ты упираешься мне в живот. Ты снова хочешь… — непристойно шептал Гарри мне на ухо, быстро двигая пальцами в разработанном отверстии, а я лишь уткнулся лбом ему в грудь. — Не меньше… моего, чёрт, ты этого хочешь, — еле выдавил из себя я, в доказательство подался тазом и внутренней стороной бёдра, задев его плоть. Он зашипел, а я победно улыбнулся. — Используй мой рот. Я, кое-как распознавая реальность и пытаясь справиться с головокружением и дымкой в глазах, поднял на Гарри недоумевающий взгляд. — Что? — Трахни мой рот, оседлай мое лицо, давай, — горячо выдохнул он, вынимая пальцы и двумя руками хватаясь за ягодицы, заставляя меня выпрямиться и сесть на его груди. — Господи, это же безумие, Гарри. — Но я хочу этого, давай, — он смотрел мне в глаза своим горящим возбуждённым взглядом, и я сдался, наплевав на всё. Я придвинулся ближе и взвыл в тишину, когда он накрыл орган влажным ртом, продолжая сминать мои ягодицы руками, массируя. — Дьяяяявол! — почти прокричал я, сгорая от того, что вытворяли его губы и язык. Гарри часто двигал головой, попутно подталкивая меня ему навстречу, безмолвно намекая. — Луи, двигайся, — рвано выдохнул он, выпуская изо рта влажный орган и снова насаживаясь, заставляя меня опрокинуть голову к потолку и в изумлении открыть рот. То, что я увидел, поразило меня до глубины души, заставляя покраснеть до кончиков ушей и тут же снова опустить голову, впутываясь пальцами в волосы Гарри, начиная двигать бёдрами навстречу. Потолок полностью представлял собой огромное панельное зеркало, показывая происходящее на кровати во всей красе. Как я сидел у Гарри на груди, во что превратились простыни, где хаотично валялась наша одежда, и как я встретился взглядом с Гарри, губы которого порочно блестели. Я не мог сдерживать вырывающиеся из моей груди звуки, пытался двигаться не слишком резко, чтобы не доставить Гарри дискомфорта, который, похоже, только этого и желал. Он судорожно цеплялся за меня руками, щёки покраснели, а взгляд и вовсе обезумел, перекрывая изумрудную радужку чёрным. Его губы идеально растягивались, он принимал мои действия с такой страстью и податливостью, что я не мог больше сдерживаться и без предупреждения излился Гарри в рот. На мгновение, мне казалось, я перестал слышать и видеть, уходя в другое измерение, где было властно только наслаждение.

~~~

— Где ты был целые сутки? Первое, что я услышал, когда во втором часу следующего дня вошёл в свою квартиру с довольной, но слегка смущённой улыбкой на всё лицо. Я был застигнут врасплох с поличным, а Зейн подобно разъярённой матери стоял в коридоре, смотря на своё провинившееся дитя. Я даже вздрогнул от столь пронизывающего обвинением взгляда. — Я был у знакомого. — Я знаю всех твоих знакомых, как свои пять пальцев, у кого конкретно? — Я не обязан перед тобой отчитываться, Малик. Я взрослый человек и могу оставаться на ночь у кого угодно, — отрезал я, проходя мимо него, и я тут же пожалел о сказанных словах, которые произвели на моего лучшего друга не лучший эффект. Он сразу поник, опустив голову в пол. — Я просто беспокоился о тебе, знаешь? Ты всегда возвращался домой не позже десяти. Ты ведь единственный, кто у меня есть, Луи… Я посмотрел на грустное лицо Зейна, и мне словно по сердцу резанули, поэтому я приблизился к парню, сгребая его в объятия. — Прости меня, я знаю. Ты у меня тоже. Я зря не сообщил тебе, что уйду. Я больше так не буду, хорошо? — шептал я ему в шею, а он жался ко мне, как ребёнок. Тогда я понял, как много мы значим друг для друга, какими сильными делала нас наша дружба, и если мы её потеряем, то потеряем часть себя. — Хорошо, — Зейн улыбнулся, отстранившись от меня, и вдруг его взгляд упал ниже, а удивление застыло на лице. — Что это? — он тыкнул пальцем мне в шею. Я нахмурился, подходя к зеркалу в прихожей и мысленно чертыхнулся. На основании шеи, не скрытом рубашкой, красовался синяк, который не спутаешь ни с чем. Это был засос. А отчётливый след зубов уж точно говорил сам за себя. — Ты был с кем-то? — ухмыльнувшись и поиграв бровями, пропел Малик, и я рассмеялся. Как много он не знал… — Ладно, не буду врать, да! — я рассмеялся, когда Зейн начал пританцовывать на месте, имитируя интимный танец, и мы вместе начали смеяться. — Я вижу, она была ненасытной. Ну, и как? Расскажи! — Оу, ну… — я смущённо опустил взгляд, вспоминая подробности вчерашнего дня и чувствуя, как начали гореть мои щёки. — Это было потрясающе… — честно ответил я, продолжая смотреть в пол и нежно улыбаясь воспоминаниям. Как я довёл Гарри до пика рукой, как потом уснул прямо на его груди и проснулся от того, что мои волосы нежно гладили, а лицо покрывали невесомыми поцелуями. Еле разлепив глаза, я потянулся и ощутил боль в пояснице, но не неприятную, а чуть тянущую и свидетельствующую о реальности произошедшего. Первым, что я увидел, был зеркальный потолок, а в нём — отражение нас, лежащих на кровати, прикрытых лишь тонким покрывалом, так красиво выделяющим каждый изгиб наших переплетённых тел. Я лежал на его груди, мы были у изголовья, и его руки обвивали мои плечи, зарываясь пальцами в волосы. «Доброе утро, солнце», — хрипло прошептал он, и я в очередной раз мысленно застонал, поднимая на него взгляд. В тот момент он был особенно прекрасным: таким открытым и домашним, волосы были растрёпанными, глаза — сонными, но ясными и счастливыми, а губы расплывались в любящей улыбке. Я больше всего боялся, что произошедшее изменило нас, но оказалось, что только в лучшую сторону, потому что он сам взял меня за подбородок и подтянул к себе, чтобы необычайно нежно поцеловать. Покрывало немного сползло, и я навис над Гарри, чтобы углубить поцелуй и взять в руки его лицо. Я гладил его скулы и впалые щёки, опустился одной рукой на шею и несильно её сжал, когда перекинул через его бёдра ногу, оседлав. Он промычал мне в рот и опустил руки на мои бёдра, сжимая ягодицы в больших руках. Я чувствовал его твёрдость. «Да, определённо доброе утро», — прошептал я ему в губы, наконец оторвавшись, чтобы сделать глоток воздуха. Гарри ослепительно улыбнулся, в одно мгновение переворачивая нас и сам оказываясь сверху, прижимая мои руки у меня над головой. Он красиво качнул бёдрами, изящно изгибаясь в спине, и я поперхнулся воздухом, когда наши органы соприкоснулись. «С тобой это утро самое лучшее в моей жизни», — серьёзно сказал Гарри, глядя мне в глаза, а я утонул в его взгляде умных глаз. Мы лениво целовались все утро, утопая в страсти и нежных прикосновениях. Это точно было самое лучшее утро в моей жизни. — Эй, Луи? Приём? Ты жив? — Зейн махнул рукой перед моим лицом, и я пришёл в себя, выйдя из своих приятных мыслей. Я улыбнулся и кивнул. Уверен, на тот момент я выглядел как влюблённый дурак. — Да-да, всё в норме, — тихо сказал я, всё так же улыбаясь, и ушёл в свою комнату, сопровождаемый долгим взглядом Малика.

~~~

Шло время, я сходил с ума с каждым днём все больше, живя лишь Гарри. Каждый день состоял из ожидания встречи с ним, я желал его всегда, и это ужасно пугало меня. Мы встречались по несколько раз в неделю в его большом доме, никто не видел нас вместе, а мы упивались уединением, выплёскивая всю свою страсть в постели до рваных простыней и сорванных голосовых связок. Я с наслаждением смотрел на метки, что он оставлял на моём теле, теперь не таком явном месте, как шея, чаще на бёдрах и животе, но этого мне было более чем достаточно. Я со страхом понимал, что неизбежно и бесповоротно влюбился в Гарри, нуждаясь в нём, как в воздухе. А он позволял себя любить, позволял трогать все участки тела, целовать каждый сантиметр кожи, впитывать его в себя подобно живительной влаге в засуху. Я влюбился в его образ неизвестности, образ строгой нежности, сладкой, как черешня, и горькой, как виски при первом глотке. Слуги знали меня как званого и желанного гостя, но не как любовника Мистера Стайлса, и я чувствовал странное чувство азарта, игривое настроение стойко держалось за меня, подпитываемое нашей запретной связью. Лишь поначалу, но потом я изо дня в день погружался в тяжёлые размышления о том, какие нас ждут последствия, если кто-то узнает страшный грех, наш безнравственный секрет. Гарри видел, что мои мысли витали в сомнениях, и обсыпал всеми возможными подарками, даря море цветов. Белые или жёлтые розы. Приходя домой с работы я всегда находил на пороге огромный букет ярко-оранжевых цветов, символизирующих пьянящее чувство любви и заботы, и это заставляло меня влюблённо улыбаться, прижимая благоухающий букет к груди, проходя мимо Зейна подобно парящему облаку, так окрыляли меня чувства. Всегда на его вопрос, что же это за цветы, я оправдывал себя тем, что я — известный актёр, вероятно, у меня появились поклонники, и Малик верил. Однажды я впервые напился до совершенно неадекватного состояния. И это случилось с Гарри. Его дом наполнился джазом и блюзом, мы пили нескончаемое шампанское под песню саксофона в дуэте с трубой, а ноги просились танцевать. Поэтому я утянул Гарри в центр зала, где воображаемый оркестр играл рапсодию в блюзовых тонах Гершвина, а такая же воображаемая толпа гостей теснила нас со всех сторон, заставляя жаться друг к другу максимально близко. Я смеялся, держа в одной руке бокал с наполовину разлитым вином, рубашка Гарри давно валялась где-то на полу, а его руки прижимали меня к горячему телу ближе. — Я без ума от тебя, — сказал он, покачивая нас в такт музыке, и я внезапно выронил бокал, который с пронзительным звоном разбился на тысячи осколков по мраморному полу. Гарри улыбался, глядя на моё растерянное лицо и мечущийся взгляд от пола к нему. — Что? — на выдохе прошептал я, пытаясь здраво мыслить. — Я люблю тебя, Лу, люблю… Мне стало дурно, и я бессмысленно открывал и закрывал рот, не смея вымолвив и слова. Ноги еле держали меня, лишь сильные руки, обвивающие мою талию, сжались сильнее, не давая мне упасть. Я смотрел в зелень его глаз, не видя и намёка на шутку, он был как никогда серьёзен. — Я… — ответные слова хотели сорваться с моих губ, но вместо этого я подался вперёд, сокращая расстояние между нашими лицами. Поцелуй был медленным и почти невесомым. Я выражал им всё, что томилось во мне, а Гарри не смел оторваться от меня, целуя трепетно и отчаянно. В какой-то момент я понял, что опора под ногами пропала, а спина коснулась холодного пола, губы постоянно терзались жадными прикосновениями, а тело напротив склонилось надо мной, прижимаясь своей грудной клеткой к моей. Меня переполняли эмоции. Я горел изнутри. Жар поднимался всё выше и выше, пока не достиг сердца, и я твёрдо прошептал заветные слова: — Я тоже люблю тебя, Гарри.

~~~

Прошло полгода. Мы продолжали прятаться от людских глаз в своей собственной сказке, наслаждаясь обществом друг друга, и больше ничего вокруг нас не волновало. Я продолжал работать в театре, Гарри посещал все мои выступления, после за кулисами в тайне страстно набрасываясь на меня с поцелуями, шепча, как я был прекрасен и как он гордится мной. В какой-то момент Гарри предложил мне то, что заставило меня очнуться. Он предложил нам сбежать из Нью-Йорка в Новый Орлеан, поселиться в большом домике, окружённом садами, и жить в идиллии, в своём мирке, но я испугался. Испугался бросить работу, лучшего друга, город, который полюбил, боялся глобальных перемен и бегства от общества. Игра в прятки, ничего более. И тот день стал самым горьким в моей жизни, который ранит меня и сегодня, заставляя на глаза набежать слёзы разочарования и обиды. На дворе был 1929 год. Тогда началась Великая депрессия, затронувшая мир экономическим кризисом. Меня уволили, сказав, что театр разорён и актёры теперь не нужны. Бизнес Малика и вовсе сошёл на «нет», оставляя его с жалкими грошами на пропитание. Мы продали нашу квартиру, переехав в дом Гарри по его же настоянию, хоть я и долго упирался, не желая обременять его. Страна терпела глобальное «крушение» экономики, население голодало, прошло два года, а ситуация не менялась. Огромное количество различных производств в один момент полностью обанкротилось. Казалось, только вчера всё процветало, и вот уже улицы кишели оставшимися без дома и работы несчастными людьми, отчаявшимися найти выход из этой ужасной ситуации. Живя со всеми удобствами и крышей над головой, я чувствовал себя отвратительно, глядя на страдание людей и их элементарную невозможность достать и куска хлеба. Мне хотелось отдать всё им, впустить в огромный дом, всегда находящийся пустым, но понимал, что это безумие. Гарри целыми днями пропадал вне дома. Конечно же, я всё так же ничего не знал о нём. Он не говорил о месте и деятельности своей работы, а я не пытался расспрашивать. Частенько к нему стали приходить странные люди, в его кабинете велись долгие беседы, а я продолжал терпеливо закрывать на это глаза, веря в лучшее. Я не имел права лезть к нему с расспросами, но я догадывался, что его работа была тесно связана с политикой, другого объяснения я не видел, глядя на всё то богатство, каждый день нас окружающее. То утро стало последним. Мы уснули в нашей постели вместе, и я проснулся от его поцелуев на моей спине и блуждающим по всем изгибам тела рук. Я даже не подозревал, что ожидало меня днём, я наслаждался безмолвными изучающими прикосновениями, прикрыв от удовольствия глаза. И вот спустя несколько минут томительных ленивых ласк он вошёл в меня, прижимаясь сбоку к моей спине максимально близко. Эта поза была невероятно нежной и интимной, мурашки бегали по коже, а его руки, крепко меня обнимающие поперёк груди, не давали безумному сердцу прорвать рёбра и плоть. Я чувствовал умиротворение и покой, мы двигались в одном ритме, потрясающе тягучем. Его толчки были короткими и глубокими, нарочито-медленными, но мы не спешили. Удовольствие тянулось бесконечно, словно патока, растягиваясь в невероятный фейерверк эйфории и блаженства. Даря последний поцелуй после того, как мы долго лежали в тёплых уютных объятьях, Гарри ушёл, по его словам, на работу, но обещая вернуться через пару часов. Утомленный обилием ощущений за одно утро, я провалился в сладкий сон, отдаленно слыша, как тихо закрылась дверь спальни. Проснулся я от короткого стука в дверь. Не понимая, что происходит, из-за сонливости, я накинул на обнажённое тело одну из рубашек Гарри и открыл дверь, за которой стоял дворецкий Джонсан, мужчина в возрасте, приятной наружности и пример чопорной вежливости. Он холодно окинул меня взглядом и протянул мне огромный букет роз. — Мистер Томлинсон, господин повелел передать Вам это и собрать Ваши вещи. Вещи собраны и стоят на первом этаже, автомобиль подан и ожидает Вас и Вашего друга Мистера Малика. — Но… Я не понимаю… для чего? — я держал в руках букет «чайных» роз и потерянно смотрел на дворецкого с нечитаемым выражением лица, пытаясь понять суть происходящего. Сомнения пробирались в мое сердце. — Господин Стайлс велел, чтобы Вы как можно скорее выехали из этого дома. У него предстоит важная встреча. Также было сказано, чтобы Вы не возвращались. Словно сильный удар в грудь поразили меня слова дворецкого, и я отказывался верить, что Гарри поручил именно это. Вероятно, произошла ошибка, и Гарри вернулся бы домой и сказал, что за чертовщину я услышал. Так, отказавшись предпринимать какие-либо действия, я заперся в его спальне, ожидая его приезда целый день. А затем и ещё половину следующего дня, но Гарри так и не приехал, а дворецкий пригрозил, что, если я не уеду сам, меня заставят. «Чайные» розы. Символ расставания. Я сминал лепестки хрупких цветков в руках, пропитывая их своими слезами, колясь пальцами об острые не обрезанные шипы. Но я не чувствовал боли. Я наоборот нуждался в ней, чтобы не чувствовать того, что заставил меня чувствовать Гарри, однажды влюбив меня в себя, а в итоге подло бросив. Я пролил много слёз в порыве безнадежности и горя, разгромив всю спальню, вывалив все его вещи из шкафов, с треском оборвав тяжёлые портьеры и с остервенением содрав с кровати шёлковые покрывала. Они пахли нашей страстью, которая оказалась лишь игрой, иллюзией, обманом. Сплошным обманом. Я был игрушкой в его руках, его подстилкой, предметом для получения удовольствия. Я чувствовал себя отвратительно, желал смерти ему и себе, лишь бы не страдать. Вечером 12 июня 1931 года я со своим единственным лучшим другом покинул владения Гарри Стайлса навсегда, впредь поставив крест на судьбе этого мужчины, не желая даже думать о нём.

~~~

Меня зовут Луи Томлинсон. Мне двадцать восемь лет. Я бывший актёр. Живу уже полгода один в маленькой квартирке на окраине Нью-Йорка, не решившись покинуть город, который стал для меня всем. После нашего переезда Зейн скоро встретил одну особу и спустя время женился, уезжая к её родне в Бруклин. Я остался один. Совершенно один наедине со своими воспоминаниями и одной оставшейся засушенной розой в конверте. Квартира представляла собой жалкое зрелище: крошечная ванная с кухней, в которой могли уместиться от силы двое, и спальня, вмещающая лишь односпальную кровать, письменный стол и шкаф. Я подрабатывал в одной из прокуренных забегаловок пианистом. Каждый вечер я устраивал небольшие концерты джазовой музыки собственного сочинения и получал весьма неплохие деньги, чтобы прокормиться и не умереть с голода. Экономический кризис продолжался, но в низших слоях общества всё оставалось неизменным. Какая ирония: находясь внизу, я поднялся на много ступеней вверх, но в итоге снова оказался в самой грязи, будучи снова пустым и неизвестным неудачником. Я смирился со своей судьбой, смирился со своим окружением, даже полюбив вечера, когда я мог сесть за рояль — единственный предмет в том баре, который выглядел весьма недурно — и играть, играть, играть, пока руки не начинали неметь от напряжения. Последний год моей жизни был сплошным серым пятном. Выплеснув все свои эмоции в тот вечер, я больше не был способен плакать, как ни пытался. Пустота и безразличие. В любом случае это было лучше боли. Но был один способ, который я использовал для выражения своих чувств, — музыка. Я начал сочинять блюз: задумчивый, меланхоличный, с нотками былой страсти. Когда я играл, я играл душой. Перебирал клавиши, не глядя, по наитию, чувствуя зарождавшуюся мелодию уже не задворках сознания, наперёд зная, какие использовать гармонии. Меня распирало чувство стыда. Мне казалось, что каждый знал о грязных секретах пианиста в баре на Уотер-стрит. Я был похож на параноика, но это было сильнее меня. Молодая натура всё ещё жила во мне, та пылкая любовь ещё теплилась где-то глубоко в сердце, с каждым днём холодея всё стремительнее. Однажды, садясь за инструмент, я краем глаза заметил высокую фигуру в самом углу помещения. Она была скрыта в тени, и я не мог разглядеть большего, поэтому мои руки, как обычно, опустились на клавиши и начали привычную игру. Шумные компании, запах сигарет, пропитавшийся, казалось, во всё, дешёвый алкоголь, разврат. Всё было нормальным и доступным, моральные устои людей падали в геометрической прогрессии. Отыграв пару часов, я после пары стаканов виски двинулся к своему дому, пиная мелкие камушки на дороге. Был глубокий вечер, большинство людей забились по домам или забегаловкам, и я наслаждался спокойствием и прохладным ветерком, бьющим в лицо. Расстояние от дома, в котором я жил, до места работы я преодолел за несколько минут, поворачивая ключ в замочной скважине двери и стараясь не закрывать глаза, чтобы не уснуть прямо на коврике. Когда я зашёл в квартиру, в нос мне сразу ударил сладкий запах. В полной темноте я не мог разглядеть ничего, поэтому, щёлкнув выключатель в коридоре, я сразу направился в свою спальню, не прогадав с источником запаха. Увиденное заставило меня впасть в ступор, ошеломлённо оглядывая свою комнату, которая была сплошь усыпана розами. Чёрными розами. Символизирующими печаль, но вместе с тем восхищение мятежным духом. Я обессилено рухнул на колени, всхлипывая и протягивая руку к одному из цветков. Угольно-чёрная роза выглядела фантастической в моих руках, но такой же элегантной, как и тот, кто это устроил. Я ощущал столько противоречивых эмоций, что слёзы покатились по моим щекам, и я согнулся пополам на полу, обнимая себя руками. Вдруг со стороны входа в комнату послышались шаги. — Давным давно я кое-что обещал тебе. И я сдержал своё слово. Я нашёл тебя. — Зачем? — выдохнул я, не поворачиваясь к нему, всем телом ощущая его близкое присутствие, как он почти вплотную подошёл ко мне, но не решался прикоснуться. — Для чего это? Я и тогда всё предельно ясно понял. — Я был вынужден тогда это сделать, — я продолжал сидеть на полу, смотря на всё то море цветов, а он повторил мою позу, садясь рядом на колени. — Меня поставили перед выбором: либо ты, либо моя репутация в обществе, готовая подорваться от одного слова. — И почему я должен верить тебе, если ты никогда мне ничего не говорил, — зло сказал я, ощущая, как слёзы сильнее катились по щекам, обжигая кожу. Я яростно стёр их, глубоко вздыхая, чтобы успокоиться. Он всё так же не смел прикоснуться ко мне, хотя я чувствовал его периодические движения руки к моему плечу, обрывающиеся на полпути. — Не должен… — его горький, наполненный тоской шёпот отдался в моей голове эхом. — Но я хочу лишь, чтобы ты простил меня. Я всё ещё люблю тебя, каждый прожитый без тебя день был ужасным. Ты не можешь представить, что я ощутил, когда, оказавшись дома, я не нашёл тебя. Когда выбрав тебя, за меня ещё давно сделали этот выбор не в твою пользу. И его руки, наконец, коснулись меня. Нерешительно, невесомо, еле ощутимо оглаживая напряжённые плечи и спину. Я на мгновение расслабился, позволяя ему запустить руку в мои волосы, но воспоминания о той боли, волной хлынувшей на меня, и я рывком встал с пола, стряхивая его руки с себя. — Оставь меня, — прошипел я, не глядя на него, и выбежал из квартиры, спускаясь на улицу, а по ней прочь, подальше от фантома. Безмолвие сводило с ума, я хотел кричать и биться об стену, но стук трости о брусчатку заставил меня остановиться, отрешённо опустив плечи. — Прошу, Луи, прости меня. Я схожу с ума без тебя, я хочу видеть тебя каждый день в своей постели, как прежде, помнишь? Хочу слышать твой солнечный смех, целовать тебя, обнимать… Прошу… Я обернулся. Он стоял в метре от меня, опираясь на трость. Гарри был всё таким же, казалось, с возрастом становясь всё прекраснее и элегантнее. Я не мог оторвать от него взгляд. — Что вдруг, если это повторится снова? Что, если я вновь окажусь один? — Нет, не теперь. Никогда больше я не отпущу тебя, если ты сам не захочешь этого. Я долго смотрел на его беспокойное лицо и напряжённую фигуру и сам двинулся к нему навстречу. — Я не могу, понимаешь? Ты морально убил меня, убил во мне стремление к цели, убил во мне любовь к жизни. Дай мне обещание, что никогда не причинишь мне боль. Иначе, клянусь богом, я уйду, и ты уж точно не найдёшь меня. — Обещаю, — серьёзно прошептал Гарри, неотрывно глядя, как с каждым шагом я приближался к нему всё больше, останавливаясь на расстоянии жалких сантиметров, давая почувствовать исходившее тепло от моего тела. Я изучал его полные отчаяния глаза. Он говорил правду, я чувствовал, как его это гложет, но предательские сомнения пустили корни ещё давным давно, и мне сложно было поверить, что всё так на самом деле просто. — Луи… Можно я… Можно я поцелую тебя? Я тяжело вздохнул и не выдержал. — Да, чёрт возьми, да. Доля секунды, и он оказался возле меня, сжимая моё лицо в своих руках и яростно целуя в губы, почти с остервенением. Я не мог дышать, но это последнее, что мне было нужно. Его губы, руки, тепло сильного тела — самое важное на данный момент. Я обвил его шею руками, сжимая меж пальцев длинные волосы, поражаясь той потрясающей материи — времени, которая не затронула Гарри почти никак, лишь добавила несколько морщинок у глаз. — Я… — он глубоко дышал мне в губы, не желая отрываться ни на секунду от страстного поцелуя. — Я всё расскажу тебе, обещаю. Всё до единого. Я навеки твой. Прости меня… — Тсс… — я прервал его нервный шепот, положив палец на пухлые губы. Руки успокаивающе массировали кожу головы, а я вдыхал его терпкий пряный парфюм. — Тише, я верю тебе. Я тебя простил. Хоть это и было сложно… Гарри всхлипнул и снова поцеловал меня, и я чувствовал, как наш поцелуй смешался с солёными слезами, которые катились по щекам мужчины, делая его необычно трепетным и нежным, смешанным с болью потери. — Я люблю тебя… — снова прошептал Гарри, и казалось, что эта ситуация убивала его больше, чем меня, в сотни раз, потому что он никак не мог успокоиться, постоянно просил прощения и плакал. Искренне и чисто, впервые плакал на моих глазах. Слезами вины из-за прошлого и радости, что вновь обрёл надежду в настоящем. — Скажи, что всё ещё любишь меня? Пожалуйста. — Я люблю тебя, люблю, Гарри, — прошептал я, гладя его влажные щёки, упираясь своим лбом в его, и в очередной раз дотронулся чувственных губ. Всё было сложным. Не всё прощалось и менялось сразу. Мы греховно любили друг друга. Переживали боль и трудности, но оставляли их в прошлом, как и всё плохое, как и все наши ошибки с обидами. Я нуждался в нём, как в жизненной силе, а он жил мной. Вместе мы были сильными, по отдельности же — умирали. И как безнравственная связь может быть иллюзией, если всё, что мы испытывали — реальность? Как, если чувства были до ужасающей боли сильными? И если мы прокляты, а это — грех и безумие, тогда мы грешники и безумцы, но вместе. Мы горим в адском огне порочной любви вместе. И постигаем безумие страсти и всепоглощающей нежности до конца тленной, но прекрасной жизни.