Розыгрыш

      Очередной рабочий день был ничем не примечателен для Югёма, разве что новая прическа радовала чуть больше чем положено, уж с его-то опытом в смене имиджа точно. Но ведь совсем немного можно иногда посамолюбоваться. Только это, видимо, действительно грех, и карма настигает Кима очень быстро.        С непозволительной легкостью Югём соглашается на "самофотосессию", хотя, что они там могут наснимать на эти инстаксы. Он внутренне содрогается от воспоминаний о коридорных полутемных фотках с автографами на подобные мыльницы, которым так радуются либо поголовно подслеповатые, либо жалостливые фанатки. С подобным сумбуром в голове он принимает зачем-то две бутылки, единственно обращая внимание на то, что такое же вино на недавних небольших семейных посиделках мама назвала вполне неплохим за его копеечную цену в ближайшем супермаркете. Всеобщая оживленная дурашливость перед камерами не кажется излишней ровно до заветного треска бутылочного стекла. Югём неловко посмеивается сильному запаху алкоголя и необходимости убирать. Внезапно давящая атмосфера будто в преддверии какой-то беды кажется странной из-за такой мелочи, но как только Джебом озвучивает якобы настоящую цену бутылки, все встает на свои места.       Розыгрыш – гадкое слово, и главный герой балагана, видимо, сам Югём. Даже не обидно. Просто больно. Ноющей, уже заржавевшей булавкой где-то у основания черепа старые воспоминания о собственной глупости, жалких слезах и покровительственных извинениях через несдерживаемый смех не дают голову держать высоко поднятой. Противно это все. Руки потеют. И ударить себя оставшейся бутылкой по лбу хочется. Но жирно это слишком для них будет. И для «него» в том числе.       Ким бросает нечитаемый взгляд на Марка и принимается убирать за ними. Развозит пролитую дрянь по полу влажными салфетками и скованными фразами растягивает неудачную сюжетную линию низкопробного представления. И как-то совсем тошно осознавать себя в этой горе-драме лучшим актером. Единственный, кто старается в этой убогой труппе, Ендже. Только роль у него не «Отелло» - чуть добавить истеричности в и без того громкий голос и жертва второго плана готова. Бэм - бездарь, Югём ему даже «Кушать подано» не доверил бы, но действительно разочаровывает актер Пак Джинен – самого себя сыграть не может. Настоящая мамочка группы уже похоронил бы всю толпу прямо здесь, под воняющим спиртом и мерзкой отдушкой паркетом. На кривляния Джексона и вовсе смотреть невозможно.       И Югём не смотрит. Он опускает взгляд в пол, где под ножкой стула остались мелкие красные капли. Крови хочется, такой же красной. Чтоб солоноватый привкус во рту, чтоб тепло и вязко, чтоб захлебываясь смачно сплюнуть чернеющие сгустки, ужасающие своей бесформенной мерзостью. Эх, видимо постоянное нахождение в прицеле всевозможных объективов все же и его склонило к позерству. Похоже единственный, кто спустя годы, в их разношерстной компании сможет жить без палящих лучей славы – это Марк. Но о нем думать сейчас совсем не хочется. Не стоит копать глубже, Югём и так в яме.       И все-таки хочется крови. Так хочется, чтоб кто-то из них наконец ударил. Югём все готов отдать за разбитую губу, содранную скулу или синяк сине-зелёный под глазом – все что угодно, чтоб наконец появилась возможность обвинить их хоть в чем-то реальном, чтоб перестать ковыряться в себе в поисках непонятно чего, подгоняемый в сути наиглупейшим желанием быть с ними на равных, угодить им… или все же себе – тут Ким еще не определился. И, кажется, Джебом готов сделать это, слова-то уж точно подобрал хлесткие, шаги стремительные и решимость в глазах настоящая. Хоть один позволил себе правду сказать, и пусть, что под маской актера – значит они не безнадежны. Но нетерпеливое ожидание обрывается громким смехом, хлопками и вздорными криками про розыгрыш, банальными подтруниваниями. Какое разочарование.       Югём поднимается со стула, продирается сквозь медвежьи объятья и касания к менеджеру.       - Остановим съемки ненадолго, - голос ровный как горячий нож в масло общего веселья. – Я отыграю все как нужно чуть позже, - на сдвинутые брови начальства тон, не терпящий отказа. – Здесь куча камер, смонтируете уж как-нибудь.       Походка обычная, может лишь чуть более целеустремленная, и даже дверь в уборную получается закрыть как нужно, без показательного хлопка или излишней аккуратности – единственное, пожалуй, чем сегодня можно гордиться.       Следом лезет тайская мордаха с глазищами встревоженными.       «Да оставьте вы меня в покое» в голове до треснувшего зеркала, а вслух легкая усмешка.       - Бэм, ты много на себя берешь. В туалете я справлюсь без тебя, обещаю. – Югём клятвенно скрещивает пальцы и дверь закрывает перед чужим носом.       Кран вывернуть на полную. Вода холодная, но нужно дождаться ледяной. Умыться, остудить пыл молчаливой истерики, что бьется внутри о ребра, желудок сводит и легкие горьким спазмом. Глаза в зеркале бешеные, и щеки закушены до крови, чтоб отпустило наконец первым вдохом глубоким с привкусом собственной никчемности.       Югём опирается руками о края раковины, голову склоняет, смотрит как капли с лица бьются о керамику. Еще вздох и взгляд в зеркало с сожалением о еще предстоящей боли – сильные эмоции нелегко глотать.       - Снова на те же грабли и без каски, - улыбка печальная, голос сиплый. Водички хлебнуть, и плевать, что прямо из-под крана, и пальцами мимику поправить. Не выходить же с постной миной – гордыня еще жива.       - Югём-и, - в этот раз визитер не скромничает, заходя без опаски, но лучше б ему вообще не появляться, тем более с глазами провинившейся псины.       - Я сейчас выхожу, подожди минутку, – полотенце бумажное спешно по лицу и рукам. И мимо проскользнуть бы, но не судьба.       - Югём, - Марк только имя произносит, а за ним такой поток в тишине слов желанных из собственных мыслей, что Югём глохнет.       - Не надо, нечего мне сказать сейчас, кроме глупостей, - хочется сильным быть перед этим хеном, самостоятельным, взрослым, да каким угодно, только чтоб он не жалеть его приходил, но поддержать. Только по глазам старшего видно, что шел он к маленькому обиженному мальчику, которого задобрить блестящей побрякушкой можно. Вся, казалось талантливая, игра во «взрослость» фальшью резко выходит, не меньшей чем у остальных на этих подмостках, и паника вспыхивает мгновенно, но гордыня требует маскировать ее любыми чудачествами, которые так все ждут от него, и чего там еще нужно, чтоб съемки закончить.       И Югём справляется. Почти. Выдают только руки, что против воли тянутся к собственным ребрам без шанса успокоить новой волной подкатывающую боль, что смешивает все внутри в одну кровавую массу каленым железом, головешкой жарко тлеющей до выгорающих углей собственных кишок.       На плечах руки чужие. Джинен. Будто молчаливо признающий актерские способности неуклюжего макнэ. И признание тут же в одеревеневшую спину, что идея самого Пака и спланирована давно. Тогда даже вздохнуть не получается, остается лишь в потерянном изнеможении говорить глупости, поддакивать и тратить последние силы на безрезультатные попытки избавится от навязчивого дыхания Марка за спиной – совсем хен ему не доверяет.       Розыгрыш. Идея не нравится Марку совсем: от неизменного вдохновителя до ожидаемой жертвы - но вердикт вынесен и его мнение не повод для его обжалования.       Все с самого начала идет не так. Югём будто не хочет замечать очевидных вещей, бутылка не бьется, а после все так наигранно, что стыдно за это безобразие. И хуже, кажется, уже некуда, но это только до момента остановки съемок. Югём не плачет, не кричит, не капризничает - вообще ничего, но в глазах и движениях столько боли, что у самого слезы наворачиваются. Вот же дурак. А ведь ничего не стоило рассказать мальчишке все заранее, но он принял сторону толпы. Скотское чувство стадности взяло верх, так что совесть вперемешку с собственными запретными чувствами съедает заживо каждой минутой ожидания под дверью, откусывая огромные куски, кажется, от собственного сердца. Марк знает, что за дверью Югём собирает себя по кускам после молчаливой бури. Гордость макнэ они заставили забыть давно, но гордыня несгибаемым стержнем держит его, заменяя собой все остальное, и Иену страшно, что после этого предательства она затмит и те последние светлые дружеские чувства к нему, что он надеется еще живут в кристальной чистой душе мальчишки. Но Югём стыдит его за этот страх своими извинениями, что тлетворным привкусом во рту, от которого даже кислотный леденец не помогает. Коснуться макнэ боязно, вдруг отвергнет, и ведь прав будет, так что все, что остается, ходить за его спиной, как привязанный, прикованный тонкой нитью алой сильнее любых цепей, что сейчас дрожит и жжется голубым напряжением. Тошно. И не объяснить ничего, слов не подобрать, или уж если совсем честно - жутко просто, что так и непривязанную ниточку оборвут на полпути.       Югём выходит из душа. Последний сегодня. В голове пустота вакуумная после дневной бури.       В общежитии уже темно. Все вымотались за день и сладко, а может и не очень, спят в своих кроватях. У Кима тоже глаза слипаются, но тупая ноющая боль заставляет завернуть сначала на кухню. В полумраке свет ему не нужен, он прекрасно помнит в каком шкафчике лежит аптечка и сколько до него шагов, и сколько от него до графина с водой и стаканом на столешнице рядом с холодильником. Но блистер не поддается, и Югём тихо ругается на дурацкую упаковку. Даже на нее сил нет и хочется разреветься, как тогда, и только булавка воспоминаний в голове при первых крамольных упаднических мыслях настойчиво транслирует позорные картинки цветным калейдоскопом.       - Давай помогу, - голос за спиной заученный наизусть до каждого звука, до каждой тональности и рука поверх собственной любимая до каждой венки, а тело все равно вздрагивает крупно, фольгированный пластик лопается в пальцах, режет кожу, выстреливая таблеткой куда-то в сторону. Югём шипит от боли, вытаскивая тонкую серебристую пластинку из пальца.       - Прости, прости. Я не хотел тебя напугать, - Марк в кои-то веке не думает, а действует. Разворачивает парня к себе и целует кровоточащую ранку, аккуратно зализывая. У Югёма уши мгновенно вспыхивают, и он радуется полутьме комнаты, что скрывает все его чувства сейчас, что от одного простого прикосновения всколыхнулись как мутный поток через прорванную плотину. Он тянет руку назад, чтоб не позволить ей слишком очевидно потянуться навстречу, но Иен держит внезапно крепко.       - Сильно болит? - Ким не видит четко лица хена, но уверен, что тот хмурится.       - Это всего лишь царапина, - собственный голос отчего-то шепотом под стать шелестящему басу.       - Я не о том, - Марк подходит ближе, круша все невидимые преграды личного Югёмова пространства, и кладет руку ему на грудь, ощущая гулкое сердцебиение под ладонью.       Ким теряется в догадках, в которые верить боязно и отшутиться куда проще.       - Желудок ниже, хен. Анатомию в школе совсем не учил?       - Анатомия, - в голосе эхом улыбка. - Великая наука, только о сердце совсем ничего не знает, кроме сухих фактов, а с ним так нельзя, его нужно слушать, а не просто слышать. - Иен тянет за футболку на себя и обнимает крепко, сковывает Югёма по рукам, будто боится, что макнэ оттолкнет, прижимается сильно, вслушиваясь в сбившуюся музыку внутри любимой груди. - С ним разговаривать нужно, - тычется носом под острую ключицу, и губами обжигает через тонкую ткань. - Я люблю тебя. Слышишь? Люблю...       И замершая на мгновения тишина бьется оглушительным ударом в ответ. Марк лицо поднять не решается, будто очнувшись с этими звуками от собственной смелости, утыкается носом в плавный изгиб любимой шеи, все же позволяя себе насладится этим кратким мгновением счастья вероятно перед смертью.       - Мне кажется, оно...       - Да.       - Что? - Иен думает, что ослышался.       - Оно говорит: "Я тоже люблю тебя" - теплыми объятьями в ответ.       Единственное о чем сожалеет Марк, что не видит сейчас всех эмоций в глазах своего мальчика, но уже осмелев решает ощутить их первым невыразимо долгим поцелуем как ответное счастье, что окутывает обоих, связывая неразрывной красной нитью.

***

      Джебом аж щурится от яркой улыбки макнэ, делая свои глаза еще больше похожими на щелочки из фан-артов.       - Джинен, хоть пни его что ли. Я не могу больше на это смотреть, - лидер отсаживается от светящегося Марка, которому собственно и адресована улыбка макнэ, поближе к мамочке, а теперь еще и своднику группы.       - На тебя не угодишь, - бурчит Пак, нагло закидывая ноющие после очередного прогона танца ноги на колени Иму. - То он хмурый слишком, то счастливый, ты уж определись как-нибудь.       - Но я же так ослепну скоро. Зачем тебе слепой лидер?       - Ну конкретно меня и такой вариант устроит - не нужно будет больше искать предлог, чтоб жить с тобой в одной запертой комнате и использовать как секс-машину.       - Извращенец, - смущенно кривится Им.       А Джинен откидывается на спинку дивана и считает себя стратегическим гением. И пусть за время исполнения коварного плана по воссоединению двух любящих, но глупых сердец, эти самые сердца чуть не поразбивались, главное, что эффект достигнут. И вообще, истинное счастье можно получить и оценить по достоинству только через боль и страдания, а то, что у трусливого хена и горделивого макнэ настоящее, Пак не сомневается.