Часть 1
5 марта 2017 г., 14:08
Lomovolokno – She
Бетти дохуя прагматична. По-настоящему. Во всем. Правила делают все вещи легче и безопаснее: проснуться ровно в шесть-ноль-ноль, заправить кровать – два сантиметра между изгибами одеяла, одним точным движением распахнуть шторы, взглянуть на соседний дом – только один раз. Выверено. Важно. Это идеальный план в её голове – каждое мгновение под контролем. Поцеловать маму в щеку по дороге к столу – губы ровно по центру скулы, не оставить ни крошки на тарелке после завтрака, сказать Полли, чтобы поторапливалась, и игнорировать её насмешки и попытки оставить неправильные изгибы на ткани её идеальной юбки. Это очень важно – убедиться, что мир в порядке. Параллельные прямые, что никогда не пересекаются – идеальный план. Шаг за шагом. Строго: защелкнуть ремень безопасности, заправить неправильную прядь волос за ухо, опустить сумку на колени. Улыбаться Полли, убедиться, что она не превышает скорость ни на милю. — Какой у тебя первый урок? Вдохнуть – мгновение обдумать ответ и интонацию букв, соскальзывающих с языка. — Английский. Улыбаться Полли, потому что это тоже план – любить свою сестру больше всего на свете. — О, боже, Бетси, серьезно?! Мистер Маркес ведь всегда опаздывает, за все двадцать лет, что он работает в этой школе, он ни разу не пришел вовремя! А ты заставила меня выехать на час раньше? – Полли вздыхает, сжимает пальцы на руле крепче, и Бетти просто дальше улыбается в ответ, потому что это единственный план, который у неё есть. — И ведь тебе даже не нужно приезжать так рано, могу поспорить, что ты сделала домашнее задание еще позавчера. Господи... Наверняка получишь «А+», мама задохнется от гордости. Улыбнуться в ответ, сжать пальцы на ремне безопасности, молчать, потому что молчать – это безопасность. И план – это тоже безопасность. Но он никогда не срабатывает с Полли. Но это очень важно: пункт за пунктом в бесконечной цепочке событий, четко выверенный механизм. У Бетти, наверно, обсесивно-компульсивное расстройство уже очень много лет: никогда не опаздывать на уроки, идеальный порядок в шкафчике, не пропускать тесты и не смотреть в глаза дольше двух секунд – раз и два. — Знаешь, Бетси, иногда мне кажется, что ты из совершенно другой Вселенной, – говорит Полли, касается указательным пальцем нижней губы и ничего не ест, и Бетти просто терпеть не может обеды – ей никогда не удается подстраивать план к бесконечному хаосу. Улыбнуться в ответ, разидва, спрятать панику за ресницами. Это не по плану, как и загадочная улыбка Полли, как и раздражительный тон её привычного голоса, как её слишком долгие и настойчивые взгляды на капитана футбольной команды. Паника – это не план, это дурацкий раздражительный хаос. Бетти опускает глаза и начинает пересчитывать кусочки моркови на тарелке, ровно тридцать три, вдохнуть, пересчитать еще раз – успокоиться, найти себя, разидва – притвориться, что Полли не пугает её. Притвориться, что Полли не рушит каждый её план. Улыбаться. Строить план. Потому что это тоже план: игнорировать насмешки Полли, игнорировать, как она врывается в её комнату каждый вечер и падает прямо на заправленную идеальную кровать, как она хватает подушки, оставляет на них смазанные поцелуи красной помады, всегда улыбаться Полли в ответ, разидва, слушать о Джейсоне, разидва, слушать о Шерил, кивать, притворяться, что понимает. Потому что в этом и дело, потому что планы, почему-то, никогда не идеальны, но Бетти сделает все, чтобы они такими стали. Потому что Полли – это крошечный изъян, с которым приходится мириться, как и рыжие волосы Джейсона, как его постоянный смех в соседней спальне. Полли – это необходимость приспосабливаться. Справиться с хаосом – тоже план: Бетти покупает для Полли отдельную подушку, и каждое утро оставляет её ровно в центре кровати. И подушка – это план, и Полли каждый вечер врывается в её комнату, падает на идеальную кровать, и оставляет шлейф духов и поцелуи кровавой помады на подушке, и никогда больше портит её идеальный мир. И план работает: мир остается на месте, Бетти знает, что он не упадет – подушка ровно по центру кровати. Каждое утро. Каждый вечер. Бетти нравится план, потому что это способность спасти мир еще на двадцать четыре часа, спасти его от катастрофы. Он безукоризнен. И работает каждый день. Но. Крики Полли из соседней комнаты – и никакого смеха Джейсона. И тишина. Потом что мир падает все равно. Подушка остается на месте. Бетти убирает её и притворяется, что она не пахнет тысячью идеальных ночей, когда план работал.-
Бетти любит Арчи, кажется, целую вечность – идеальный порядок у окна: шторы распахнуты настежь и стекло отполировано до скрипящих вмятин, потому что это тоже план. И планы с Арчи всегда проще – он сам проще остального. Важно: улыбаться Арчи, часто смотреть в глаза – разидва, разидва, убедиться, что волосы уложены идеально, убедиться, что на джинсах ни единого изъяна. Планы с Арчи всегда проще – она любит его с четырех лет, идеально, выверено и без промахов. Бетти помнит грохот, с которым рушится мир – и больше она его не допустит. — Привет, Бетс. — Привет, Арчи. Поцеловать в щеку, разидва, улыбаться, улыбаться до спазмов в уголках губ. Все по плану – все правильно. — Эй, Бетс, можешь показать мне домашку по математике? — Конечно. Кивать, соглашаться, тщательно продумывая реплики в голове до тех пор, пока они не заглушают грохот от осколков мира. Любить Арчи – это план, идеальный и медленный, шаг за шагом, цепочка необратимых действий, тишина, устойчивость. С Арчи мир никогда не шатается – у него нет повода. «Хэй, Арч, спишь?» – отправлять, лишь перечитав ровно двенадцать раз. «Нет, Бетс, что такое?» Перечитать двадцать четыре раза, отправить, вдохнуть. «Сходим завтра в «Попс»? Могли бы взять бургеры и шоколадные коктейли» «Конечно» Сесть рядом, есть медленно и много говорить, еще больше – слушать. Коснуться плеча, рассмеяться, поцеловать в щеку, провести по рыжим непослушным волосам – не думать о Джейсоне, игнорировать сердце, вырывающееся из груди. Рассказать ему о скучнейшем документальном фильме, что она смотрела сегодня всю ночь. — Знаешь, Бетс, иногда я тебя совсем не понимаю. – Смеется Арчи, качает головой и мягко касается руки – дробь пульса в гортани. — Это словно ты говоришь на каком-то другом языке, словно совсем из другой Вселенной, понимаешь? Улыбаться, разидва. Планы с Арчи – всегда легко. До невозможности. Но. Слишком легко – неправильно, потому что летально. Арчи её не любит, конечно, он не любит её – и это изъян в её идеальном плане, фатальный, и слезы на её щеках – это не план совсем. И то, насколько это больно. Мир падает с таким оглушающим грохотом, что она больше не слышит ничего. Бетти смотрит в зеркало – и на мгновение видит в нём Полли, она больше никогда не смотрит скучные документальные фильмы и не распахивает шторы настежь.-
Бетти идет по стопам сестры, потому что это тоже план. Шерил – тоже план, потому что история любит повторения, а Шерил – словно призрак Джейсона, даже смех такой же. Только из её комнаты – не из соседней, но это нормально, потому что Бетти учиться подстраивать любой план под бесконечный хаос. Она учиться его покорять. Иногда она не может уснуть до рассвета – и это совсем не план, но необходимость. В окне напротив горит свет, потому Арчи, конечно, никогда не поддается внешним правилам. И эти ночи, когда план не удается подстроить никак, потому что у нее спазмами сжимает ледяные пальцы и перепонки ушей дрожат от бесконечного эха – и что-то фантомное внутри неё рушится снова и снова. И это самый худший кошмар.-
Неправильно. И это первое, что Бетти думает, когда видит её: слишком яркие глаза, слишком черные волосы, слишком короткая юбка, слишком стучащие каблуки. Слишком долго для привычного разидва – Вероника смотрит в глаза так долго, что Бетти физически становится больно и хочется убежать. Вероника – это не план совсем. Никогда не была. Как и дрожащие пальцы при виде нее, и этот предательский холод в животе и жар на щеках – собственное тело, что отторгает любой порядок логических действий. Вероника разрывает цепочку действий каждым своим собственным, личным, особенным – хаотичным. С ней нет равновесия. Бетти боится её до одури. И боится того, что ей кажется, что бояться – это совсем не часть плана. Потому что этот холод в животе и жар на щеках – не план совсем, но так ей нравится. И дружба с Вероникой Лодж – это самый худший план, обреченный на провал, но он прекрасен, как и поцелуй, как теплые пальцы, сжимающие её ледяную ладонь, как и красная помада на губах, заменившая нежно-розовый, как и поцелуи Вероники, что расцветают кровоподтеками на её коже – прямо под воротом рубашки. Прямо под пальцами мамы, поправляющей пряди её волос. Прямо под улыбкой хитрых губ. — Ты словно моя родственная душа, знаешь. Человек, которого я искала целую вечность, – шепчет Веронике, улыбается в её кожу. И её улыбки никогда не постоянны. И её поцелуи никогда не порядочны – до сумасшествия. Бетти кажется, что у неё случится нервный срыв от постоянной необходимости пытаться подстроиться и привыкнуть, Вероника целует её в шею – и Бетти думает, что сумасшествие не настолько ужасно. Она превращает её разидва в часы, потерянные в чужой радужке, она распускает её волосы и касается пальцами каждой пряди, пересчитывает, она позволяет ей оставлять поцелуи красной помады на своих идеальным скулах, они смеются – и это далекий отзвук, что похож на Джейсона и Полли, но Бетти не замечает этого. Вероника находит подушку, которая все еще пахнет слишком приторными духами, она засыпает на ней, оставляет поцелуй своей бледно-песочной помады, и Бетти смотрит в зеркало и никогда больше не видит Полли – она видит себя. Настоящую. Вероника рушит всё – и мир не падает. Замирает в идеальной невесомости. Неприкосновенный. И Бетти слышит.
