И пачка сигарет...

      Они слишком сложные люди. Люди, которые запирают свой мир за двадцати сантиметровой железной дверью и, сидя за ней, перевязывают раны, оставленные обществом. Возможно, такие люди через время заживляют раны, склеивают все осколки и выходят из-за двери, чтобы снова разочароваться в людях, разбить себя, нанести новые раны и повторить все опять по циклу.       Чимин пытался утонуть в Чонгуке, пытался сломать свою дверь, но почему же тогда вместо того, чтобы смотреть на осколки двери, он смотрит на Тэхёна, который собирает по осколкам Чимина? Почему снова Тэхён? Почему Чимин яростно не хочет замечать опухшего лица и покрасневших глаз, не хочет замечать сбитых костяшек на руках и порезов на ногах? Опять вопросы, так хочется их прямо сейчас задать кому-то, но перед ним только Тэхен, а Чимин еще не настолько жесток чтобы так явно пытаться сломать чужую душу.       Тэхен любит Чимина всем сердцем, поэтому, когда тот каждый раз возвращается в состоянии далеко не похожим на нормальное, Тэхен сгребает его в объятия, укладывает на кровать рядышком и держит до самого утра, пока не перестанет чувствовать мокрые полосы на своей футболке. После такой терапии, Тэ вынужден сам зарыться в одеяло. Иногда его друзья сравнивают Чимина с вампиром, говорят, что тот выпьет из него все соки, в то время Тэхен лишь смеялся и говорил не болтать глупостей, но сейчас... Сейчас Чимин ходит по кухне и пытается сварить им обоим какао, а Тэхен чувствует, что опустел.

***

— Ебаный Чонгук! — Юнги надеется, что это последний раз, когда он берет в руки веник. Игнорировать разбитый гаджет посреди коридора удавалось целых два дня, но на третий день после "удачного" приземления пятки на кусочек такого дерьма, кучи матов и яростного поиска пластыря, он все таки взял в руки этот ебучий веник. Уборки — это второе, что ненавидит Юнги, на первое резко встал Чонгук. Мин зарекся звонить этому уничтожителю человеческих пяток и телефонов, уж лучше бордель. В списке вещей, приносящих Юнги удовольствие, балкон он бы поставил, пожалуй, на третье место. Секс со второго убирать точно не хотел, а первое это вообще табу. На первом музыка и Мин уверен, что даже под дулом пистолета не рассказал бы об этом никому, это слишком личное, слишком... У Юна в зале стоит пианино, такое старое, попавшее к нему бесплатно не совсем законными путями, но это мелочь, которую можно упустить. У Мина оно есть и это уже достижение. Когда на таком невозмутимом лице начинают появляться вкрапления чувств, Юнги идет к пианино. Как-то, к нему пришла соседка снизу и вместо того, чтоб стукнуть по горбу и орать из-за шума, она принесла ему домашнее, свежее печенье и очень искренне похвалила за игру. Тогда Юнги три дня не появлялся дома, возможно, он просто боится делать людям добро, может, он просто для этого не создан.

***

Чонгук, может, по натуре и не лапочка далеко, но что-то человеческое в нем остаться должно было. Возможно, это те проблески доброты при виде котят на дороге, которых обязательно надо схватить за загривок и притащить домой. Возможно, это чисто человеческое сострадание при виде бездомных и опустошенных людей. Возможно... Но при Юнги он другой. При Юнги запрещено показывать такие чувства. При этом парне нужно быть максимально невозмутимым, максимально холодным. Чонгуку казалось, что именно так его будут воспринимать, не как шлюху по вызову, а на деле получилось все совсем зеркально. Не прошло и трех недель как Чонгук стоит, открыв дверь гостю. Гость может быть и сам бы зашел в квартиру, но земля под ногами кричала громкое "Нет". — Говори. Чонгуку нравится наблюдать за таким Юнги. Почти беспомощным, почти никудышным человеком. — Возьми меня. — О, прямо тут? Юнги вздыхает. Тихо так, чтоб никто не услышал, но Чонгук слышит и решает, что вот прямо сейчас время позволить человечности проявиться, ведь "он все равно ничего не вспомнит". — По акуратнее, киса. — Утром за кису получишь! — шипит Гук, но доносит Юна до дивана. И тут поспит. Но Юнги сдаваться не намерен, он трётся об руку Чонгука, как кот об кошачью мяту, извивается так красиво, и стонет... — Чонгук... Юнги жарко. У него краснеет лицо, а под одеждой ужасно парит. Он молит всех богов дать ему немного прохлады, а когда Гук снимает с него теплую толстовку, Юнги готов бежать в церковь. — Протрезвей малыш. И уходит. Снова. Снова бросает его одного. А ведь Юнги и не пьян то вовсе, Юнги учился актерскому искусству. Видимо, все же зря...