Пробежка

      Фриск проснулась, услышав, что кто-то пытается как можно тише спуститься по лестнице. Она всегда спала очень чутко, поэтому такое пробуждение было далеко не в первый раз. Сон всё ещё тянул веки вниз, но с кухни вдруг раздался запах свежесваренного кофе, и юная освободительница монстров поняла, что больше она не заснёт. Она вышла из третьей, «гостевой» комнаты в новом доме и, потягиваясь, спустилась по лестнице. Она заранее предполагала, что в её раннем поднятии виноват Санс, который опять не спал всю ночь, а к утру решил, что ложиться бесполезно. Однако её ждал сюрприз в лице Папируса, щедро добавляющего в кофе молоко. — Па-апс, — зевнула девчонка. — Сколько времени? — Пять утра! Рассвет совсем скоро! — Какой рассвет? Спать… — Никаких «спать»! — отрезал скелет. — Дрыхнуть до двенадцати — не моя привилегия. К тому же, сегодня отличное утро для пробежки, не так ли?       Не дожидаясь ответа, он сделал последний глоток и выскочил из дома.       И как только все они не понимают? Это же такое счастье — жить сверху, без страха перед тряской и обвалами, без давящего на голову потолка, каждый день лицезреть настоящее голубое небо. Этим нужно восхищаться, дорожить, наслаждаться каждой секундой своего существования. Если бы Папирус был художником, он писал бы картины всего, что окружает его в этом мире и неизменно делает счастливым. Но он не продавал бы их, как это делают многие люди. Он дарил бы их своим друзьям – тем, без кого он не представляет своей жизни.  — Андайн! — крикнул он в трубку мобильного, где её номер всегда стоял в режиме быстрого набора. — Ты где?       Он пока никому не говорил, что пробежка вовсе не должна быть одинокой. Также хотелось думать, что Андайн не стала болтать об этом на каждом углу. Пусть это будет секретом. — Я давно на месте. Жду уже минут десять, торопись, улитка костлявая! — Уже! — весело откликнулся монстр и выключил телефон, в котором больше не было надобности. Андайн ждала его здесь. Под деревом с большим дуплом. — Я уже думала сама тебе звонить, - фыркнула бывшая глава королевской гвардии. — В следующий раз я могу прийти на час раньше, — приветливо ответил он. — Как поживает Альфис?       Ундина нахмурилась. Тень от листьев сделала её лицо ещё темнее. — У неё дела в новой лаборатории. Сутками там сидит. На меня у неё времени, похоже, не осталось. Порой довольно одиноко, знаешь ли. — Какая глупость, Андайн! Ты не имеешь права скучать. Никто не имеет! И даже если так случится, что тебе вновь станет одиноко… Звони мне! Ты же знаешь, что я всегда отвечаю. — Оу, Папс… — она польщено улыбнулась, но затем снова вернулась к своей обычной угрюмо ухмыляющейся физиономии. — Так, что же мы тут стоим? Рассвет через четверть часа! — Минуту!       Папирус закинул свою спортивную сумку в дупло, чтобы забрать её на обратном пути. Андайн тоже на всякий случай последовала его примеру, хотя из вещей у неё был только телефон.       Подул тёплый, свежий утренний ветер, какой бывает только в самом начале лета. На небе не было ни единого облачка, словно за ночь кто-то прошёлся по нему влажной тканью и смахнул их все, как комки пыли. На востоке, как раз над морем, горизонт розовел и наливался рыжим подобно зреющему персику. Но нигде, ни в лесу, ни на железной дороге, ведущей из города, не было ни единого живого существа, кроме птиц, невидимых в кронах деревьев, а только заявляющих о себе многоголосыми перекликаниями.       Добрые приятели покинули рощу и теперь бежали почти по краю низкого песчаного обрыва, почти не касаясь ногами земли и скользя тенями по тихой, едва колышущейся воде.       Повинуясь мимолётному порыву, идее, внезапно постучавшейся в голову, Папирус схватил подругу за руку и, резко дёрнув, заставил вместе с собой с громким всплеском упасть в воду.       Дно, как оказалось, было довольно глубоко, но вода была такой прозрачной, что было видно каждый мелкий камушек, скрывающий под собой песок.       Андайн на миг застыла в воде. Красноватые жабры на её шее открылись, а уши-плавники оттопырились в стороны. Удивлённо таращась на друга, она напоминала чем-то русалку, впервые видящую лучи света, танцующие в толще воды. Её волосы, как всегда собранные в конский хвост, красиво струились за её головой. Едва ли веря в реальность такого прекрасного чуда, Папи моргнул, и из его глазниц выкатились два огромных пузыря. Андайн рассмеялась. Как и у любого земноводного монстра, её голосовые связки отлично работали под водой.       Сухопутный скелет тоже возжелал посмеяться, но его голосовые связки, в том виде, в котором они существовали, не могли издавать такие же звонкие и чистые звуки в этой среде, поэтому ему пришлось скорее всплыть, и только тогда огласить надводный мир своим хохотом. Андайн всплыла рядом. — Вот ведь дёрнул тебя чёрт тащить меня плавать! — Должны же быть среди упражнений водные процедуры, — рассудил юноша и выпустил из носа поток воды.       Одноглазая девушка снова засмеялась. Её громкий смех затмил все остальные звуки, будь то шум воды или щебет пташек. Когда она затихла, Папирус отплыл назад и оценил образ. — Так. Постой-ка...       Он вернулся, развязал на её волосах чёрную ленту. Мокрые алые пряди распластались по плечам, свесились на лоб и закрыли повязку на её левом глазу. Казалось, если сейчас он уберёт ей волосы, у неё вновь будет два глаза с вертикальными зрачками и мелкими капельками воды на ресницах. Время остановилось, давая шанс и этой мечте сбыться.       И тут всё замерло. Природа замолкла, словно скромная служанка, кланяющаяся входящей госпоже. Разгоняя в стороны рыже-розовый занавес и вмиг окрашивая небо в лазурно-голубой, из-за далёкого, блестящего горизонта плавно выплыло золотое солнце, готовое своим светом согреть землю и всех живущих на ней. Поверхность окончательно проснулась, и в считанные секунды всё загалдело, зашумело, запело. Мир играл свой собственный марш в честь начала нового светлого дня.       Солнечные лучи ослепительно играли на воде и на мокрых лицах счастливых друзей. — Поплыли сушиться, что ли? — Андайн кивнула в сторону берега, и отблески солнца заплясали на её волосах, как на россыпи рубинов. Папирус едва-едва качнул головой в ответ.       Песок дикого пляжа, на который они вышли, был сухим и мелким, как сахарная пудра, но ещё прохладным, не прогретым с ночи. Он прилипал к хлюпающей и булькающей от воды обуви. Только сейчас Папс осознал, насколько проще и приятнее было бы заранее попросить Андайн взять купальник и подготовиться самому. (Хотя, скорее всего, он получил бы отказ и ещё кулаком по роже.) — М-да, — поджала губы ундина. Короткая майка вплотную облегала её тело, исходя складками на уровне груди. — И что теперь? — Ни малейшего понятия, — покачал головой скелет и прикинул, как далеко осталась его сумка с единственным полотенцем. — Шикарно, значит, будем сидеть тут, пока не просохнем.       Из песка на берегу, а также из самого обрыва торчали толстые корни деревьев, изогнувшиеся змеями, вылезшими погреться на утреннем солнышке, и просто идеально подходящие для того, чтобы повесить мокрую футболку, которую Папирус с размаху на них забросил. Сейчас предмет одежды полоскался в порывах ветра подобно первому знамени летней беззаботности.       Они сели рядом на булыжники, так же как и песок отдающие до сих пор ночным холодом. Папирус прикрыл глаза и откинулся на спину. Чувство невероятной, неестественной эйфории и радостного спокойствия заполняло его до краёв. Он будто попал в какой-то сон, самый тёплый, самый невозможно прекрасный, самый реально-нереальный сон, на какой способно сознание. Если так, то он ни за что не хотел просыпаться. Он лишь хотел, чтобы эта минута абсолютного счастья длилась вечность. И всю эту вечность рядом сидела Андайн. — Чувак, — позвала она вдруг изменившимся голосом. — У тебя это… Душа проявилась.       Чувак открыл глаза и мгновенно залился краской, заметив, что ундина с неподдельным интересом рассматривает бледное полупрозрачное сердце, пульсирующее в его грудной клетке. Мысли мгновенно спутались и завязались тугим, тяжёлым узлом, кружащим голову, сбивающим дыхание, отбойным молотком выстукивающим в более не здоровом разуме одну навязчивую, но недопустимую идею. Чтоб хоть немного унять сумасшедшее биение Души, пришлось сделать несколько глубочайших вздохов. Но этого было мало. Потребность не может быть удовлетворена без посторонней помощи, и это известно. — Ты в порядке?       Нет, не в порядке. Совсем. Все ощущения обострились, и это срывало бедняге остатки крыши. Ему казалось, что он вот-вот сойдёт с ума. Хотелось кричать, стонать, смеяться, плакать, хотелось лечь на землю и не двигаться, но лучше — бежать, бежать на край света, только бы спастись от этого всеобъемлющего безумия. — Д-да, — прошептал Папирус, проклиная свою порочную слабость и трижды напоминая себе о существовании личного пространства. — Я в порядке. Я просто… Очень, очень рад, что мы встретили здесь рассвет.