по ту сторону

Юрий понравился Отабеку мгновенно. Он был таким чудесным с его тонкими полупрозрачными пальцами и такими ярко сияющими глазами даже сквозь призрачную пелену. Отабеку всегда хотелось называть его не по имени, а "воином" или как-то еще по-глупому, но он каждый раз останавливался, потому что чувствовал, что это не любят. Встретились они на катке. Отабек катал свою программу, пока не заметил перед собой еле двигающуюся фигуру и не попытался что-то крикнуть, чтобы человек ушел с дороги и ушел с катка, пока сам просто напросто не проскочил внутрь парня. Проехал сквозь него, словно через дым, и только терпкий аромат какого-то грустного настроения, словно одеколон, которым душится нематериальное существо, дотронулось до лица казаха, прошлось колкостями по коже и просто напросто зашло в самые поры, в самые гланды, и на секунду показалось, что Отабек задохнется, упадет на лед и разобьет себе не то, что коленки, а самые настоящие кости переломаются из-за этого запаха, из-за этой напряженности и этих глаз. Глаз, которые он запомнил на почти невидимом лице и ни разу с тех пор не забыл. - Какого хуя, фигурист-недоучка? Я все, конечно, понимаю, но будь я не ебучим злым духом, а настоящим на двух ножках, этого настоящего уже бы в живых не было. Да и тебя тоже. С твоей-то концентрацией внимания ты бы, наверное, себе коньком живот вспорол бы. Казах медленно развернулся на голос. Такой сильный, громкий, бьющий по ушам разбитыми вазами, даже несмотря на то, что этот паренек - призрак, несмотря на то, что его движения сливаются с белоснежным льдом, его голос звучит громче человеческого и глаза горят переполняющими его эмоциями, которые, вероятно, не каждому человеку в одну секунду повезет прочувствовать. - Алё, малец, ты на олимпиаду или на паралимпиаду собираешься? Глуховат малеха? Столько агрессии в этом полупрозрачном лице, что еще секунда и малец вылезет из своего духовного мира, чтобы хорошенько врезать все еще молчавшему казаху. - Отабек. Резкое молчание заполнило питерский каток. Юный фигурист приехал тренироваться перед олимпиадным туром в России и в холодный Питер, где из каждого угла дуло свежестью и трупами живых людей и несбыточными надеждами везде ползающих призраков. Парень удивлялся через каждые пару станций, где бы он не ехал, насколько же тут огромное количество несчастно бродячих душ. А теперь, как ему видно, эти души еще и истинно по-русски умеют гопарить. Прямо посреди тренировки. - Это че, заклинание какое-то? - Это мое имя. Призрак спереди презрительно смотрит на фигуриста впереди себя, а потом слишком быстро выдыхает. Выпрямляется - хотя видно, что осанка у парня и так идеальная, считай, что истинного спортсмена или звезды балета, - и колкими глазами впивается в Отабека. - Юрий. Малец - Юрий - прокашливается в эфемерную руку и сводит брови вместе. - Плисецкий. Отабек смотрит на парня впереди и на раздевалку прямо за его спиной одновременно, и, вероятно, так получается именно из-за прекрасной видимости нематериального собеседника. - Алтын. И Юрий исчезает. Словно фея.

===

Тройной флип не получился из-за полнейшего отсутствия концентрации у казахского парня, который уже целую чертову неделю подряд пытается вытренировать себя лучше, чем это вообще физически возможно, и чаще всего он сбивается в самые неудачные моменты музыки. Пот стекал по его лицу ручьями, с которых можно было бы построить и затопить еще один каток такого же объема, и это было бы прекрасным вносом в историю человечества от Отабека, поскольку с такими успехами известным и выдающимся фигуристом он точно не станет. - Твою мать, - шипит он сквозь зубы так тихо, чтобы только он сам и услышал, и подъезжает уже на ломающихся вдвое ногах к бортику. Снимает коньки вместе с разодранными носками и кровью. Кидает их в самый угол тренировочного места. - Ты не слушаешь музыку, - проносится где-то над ухом. Отабек вздрагивает, когда узнает этот голос. - Плисецкий. - Собственной персоной, мой юный нетерпеливый фигурист! Забавно было слушать это его "юный", когда казах старше его на добрые пару лет. Парни общались с их первой встречи пару раз, которые были такие быстрые, непонятные, смятые, разорванные в кровь, прямо как ноги Алтына прямо сейчас. - Словно ты сам занимаешься катанием, - вырывает из себя Отабек, пока Юрий объезжает его на импровизированных коньках, хотя сам просто напросто летает вокруг него, будто бы притворяясь, что он сам человек. - Ну, знаешь, - он прокашливается, - у меня тут есть, - еще раз прокашливается, - ебанный в рот, так вот. У меня тут есть Виктор. Кто-то сзади громко разъезжает на льду, словно разрезая тот на мелкие кусочки. - Ну, не Виктор есть, а просто мой знакомый, может, друг даже, хуй его знает, хотя, на самом деле, бесит пиздец. Чаще ему уебать хочу, нежели хвастаться этим уебком перед кем-то еще. Но он, типа, призер всех важных конкурсов и всяких там олимпиад. И я часто смотрю, как он танцует на льду... Катает на льду. Я б и сам катал, знаешь, но, - Юрий поднимает свою тонкую, изящную ногу, словно действительно натренированную годами диет и частой сменой коньков, - но не существует олимпиад для тех, кто даже коньки надеть не может. Отабек тяжело дышит и хмурится. Его ноги жгут и болят, но он рад этой боли, пока смотрит на и сквозь Плисецкого, который ничего не чувствует, и потому ничего не может. Отабек рад тому, что у него болят ноги. - Почему это не твое счастье? - тихо спрашивает казах. - То есть, хули я еще полупрозрачен, как стеклышко в ледовом? Хуй знает. Видимо, моему тупому организму недостаточно льда для того, чтобы теоретически стать... Текстильным. Алтын выходит за пределы катка и садится на скамейку, почти не замечая, как Юрий оказывается рядом и медленно подвигается ближе. Отабек понимает, что это для слышимости, и сердце парня, что так глупо пропускает удар, тоже, наверное, понимает, что в близости призрака нет ничего смущающего заранее. - А ты не пробовал, как...? - Как эти два голубка? - рот Юрия кривится в непонятной пропитанной хорошо скрываемой болью ухмылке, - Хуй с ними. Какая же романтичная история, знаешь. Были два призрака - Никифоров и Юри, а стали два влюбленных до одури человека. Да что там человека, ебучих фигуриста, чтоб его! И остался Юрочка, в своем тупом прозрачном невидимом мире, пока Никифоров так внезапно свалил в материальный. Бля... Плисецкий пихает мусорку, стоящую возле скамейки, но, естественно, она не сдвигается с места. - Прости, что ною, я ебал этот каток, если честно. Напряженно тут все. А ты мне, вроде как, нравишься. Нормальный ты чел. Хоть и живой, что печально, не потусим от души. Даже подзатыльника тебе не дать, но ты постарайся меня не бесить, окей? Тогда и желания не будет. Не будь Виктором, короче. Отабек скрывает улыбку где-то за усталостью от тупой, бьющей по вискам мысли, что Юрий доверил тому маленький кусок своей истории, хотя, наверное, это и есть вся его история - у призраков всегда есть только пролог, середина их рассказа начинается где-то после оживления. Алтын встает и быстро, пока не передумал, протягивает руку, не снимая маски отчужденности с почти счастливого лица. - Будешь моим другом, Юрий Плисецкий? Парень спереди внезапно отшатывается с нелепым подозрением, словно вытянутая рука - это вытянутый пистолет. А потом просто подходит и легким дуновением дотрагивается до смуглой кожи. И улыбается. И Отабек понимает, что не зря приехал в Питер. === - Мы уже целый год ебашим тут, а ты все еще иногда забываешь про музыку! Алтын, блять! - орет Юрий, почти что летая от злости над катком, вечно карауля казаха где-то на льду, почти врезаясь в него, как было в их первое знакомство. В их первое знакомство целый огромный год назад, выигранные конкурсы и полученные травмы назад, потраченное вместе счастливое и радостное время назад, ярость Юрия из-за третьего места казаха назад, проведенные вместе в кафе часов, когда Юра много рассказывал и не ел, назад, целую большую скрытую влюбленность Отабека назад. Тупую, детскую влюбленность в тонкие плечи, пробивающие любую броню сдержанного Алтына глаза Плисецкого, его такой реальный голос, что можешь закрыть глаза и соврать самому себе, что, вот он, настоящий. Живой. А потом провести рукой по воздуху, когда пальцев коснется лишь прохладная зависшая в воздухе печаль. Юрий командует его тренировками похлеще тренера, что уже просто сдается, пытаясь выгнать призрака, но Плисецкого в априори выгнать нереально, не говоря уже о том, что и метлой изгнать его не выйдет. И остаются на катке маленький блондин, яростно кричащий и бегающий вокруг темноволосого Алтына, пока эти самые темные волосы не слипнутся от пота и напряжения где-то над глазами и падающей высокой прически. - Эй, боец, беги на скамейку, - скомандует тогда Юрий, присматриваясь каждый раз к ногам казаха, которые обычно изодраны в кровь, прям как в первые разы их встречи на льду. Да и вообще, их встречи всегда похожи. Почти всегда одни и те же места. И особенно - одни и те же разговоры, когда прикоснуться не получается. Они были на катке одни, когда Отабек сдался где-то внутри себя. Вот так вот резко и по-глупому. Просто посмотрел, с какой плохо скрываемой заботой смотрит на него блондин, увидел его тонкие бледные губы, скрытые за пальцами, которые тот сейчас нервно кусает, откусывает, тянет кожу и облизывает. Стоило только посмотреть, как даже призрачные блондинистые волосы отливают ярким светом на фоне огромных окон и вопиюще яркого солнца, чтобы Алтын встал. Встал, тяжелыми и больными ногами в три шага оказавшись возле Юры. Встал, чтобы аккуратно, почти что спрашивая вслух, дотронуться до эфемерных губ, почувствовать на своих собственных буквальный привкус притушенной боли, почти не такой сильной, как в их первую встречу. Чтобы почувствовать, как Плисецкий дотрагивается своими несуществующими практически пальцами к шее Алтына, гладит ее своим холодным дыханием непонятного существования; казах не двигается, почти выдыхая тому в губы: - Я влюблен в тебя, Юрий Плисецкий. И Юрий не отвечает. Юрий закрывает глаза и целует. === - Я не понимаю, - рычит Алтын, кидая в стену мягкие свитера и футболки, разбирая собственный чемодан по прибытию в Питер. Снова в Питер. Ничего не меняется. - Ты думаешь я, блять, понимаю?! - кричит в ответ Юра, явно желая кинуть что-то в казаха тоже, но под рукой - абсолютно ничего, вероятно потому, что сам Юрий - тоже абсолютное ничего, - Я, твою мать, искал ответ с того момента, как Юри и Виктор, - парень резко запинается, набирая в грудь больше воздуха, хотя никто в комнате не думает, что он ему вовсе нужен, - когда они ожили. Я тоже, нахуй, хочу! "На хуй ты хочешь, Плисецкий". Отабек встряхивает головой и смотрит почти спокойными глазами на парня в дверном проеме. Его щеки кажутся почти красными, или это освещение так падает, или Отабек сам себе придумывает, как он обычно любит делать. Любит придумывать, как их пальцы сплетаются, любит придумывать где-то в глубинах своей глупой души, что они смогут обниматься или что Юрий сможет обнимать его, сидя сзади на мотоцикле, а не перелетая с место на место. Или что они хоть раз нормально поцелуются. - Я не понимаю, почему ты не нашел своего счастья, Юра. Плисецкий вздрагивает, словно ему холодно, - как, блять, призракам может быть холодно, - когда слышит этот дрогнувший голос, словно коньком с диким скрежетом проскользнули по льду. И глаза. Глаза Отабека, которые полны непонятной ему решимости, непонятного сумасшедшего желания. Блять, Отабек. - Не смей. Голос Юры срывается от непонятного отчаяния и рационального страха, который переплетается с самыми ужасными догадками, которые в его самонадеянной эгоистичной голове только могут плавать, но даже его все существование не такое эгоистичное, как возможные действия Отабека. - Отабек, только, блять, попробуй. Алтын отворачивается. И говорит. - Знаешь, я родился человеком. Везунчиком. Начал заниматься всем этим фигурным катанием. Спортом. Наверное, это могло было бы стать моим счастьем. Парень медленно поворачивается к блондину, и свет комнаты отражается в его глазах слепящим, больным от тоски блеском. Отабек не плачет, но что-то словно кромсает его изнутри, словно обезвоживание от постоянной потери крови разрывает все его внутренности, когда он выходит на каток. Когда он ест, спит, умывается, пытается анализировать или вовсе пытается не думать. - Когда я встретил тебя. Это могло было бы быть моим счастьем, пока я не встретил тебя. Юра. И Плисецкий задыхается. Как-то непонятно и с диким всхлипом, почти мимолетно наступившей истерикой, и Юрий ненавидит то, что он ебанный призрак, то, что он не может плакать и не может кинуть чем-нибудь в Отабека, лишь бы тот замолчал. Не заставлял чувствовать себя виноватым и не заставлял тонуть в этих карих, глубоких, безумно нерационально влюбленных глазах в того, в кого нельзя влюбляться. - Иди нахуй, Отабек, - шепчет глухим голосом Плисецкий, смотря в лицо напротив, которое искажается от отвратительной напыщенной улыбки. - Я в порядке. - Закрой ебало! Нихуя ты не в порядке! Нахуя ты влюбился в меня?! Юра делает шаг вперед, словно пытаясь подойти поближе, но вместо этого только впивается всем телом - пропитывает - стену сзади себя. - Смотри, я ебанное чудовище! Ты не можешь, блять, любить меня, Бека! Живи нормальную жизнь. Хоть кто-то из нас, блять, должен, ну, ебанный в рот. - Я буду. И Отабек уходит куда-то за дверь, щелкая замком. Замком в ванную. - Отабек, какого хуя?! Плисецкий не знал, что призраки могут плакать. Но, видимо, могут. Это больше похоже не на слезы, а на льдины, что будто бы раздирают тебя изнутри, выливаясь ледяными потоками прямо из полупрозрачных ресниц. Юрий не знал, что призраки умеют так сильно разрываться внутри, словно взрывается целая солнечная система или вселенная, оставляет растрепанные звезды и черные дыры. В Юрии была огромная черная дыра. Плисецкий опешил, в секунду прошел через стены. И стал. Потому что, казалось, его ноги приделаны к полу гвоздями. Пришиты без наркоза толстыми нитками и иголками. Разбиты и искромсаны в кровь настолько, что он вовсе остался без конечностей. И просто не может пошевелиться. - Отабек! - крик Юрия срывается на животный рык раненого тигра, которому скормили бомбу, которая разрывает его изнутри, убивает все еще горящие звезды. Он падает на колени, пока слезы капают иллюзией на кафель, но все, что происходит вокруг - самая настоящая ебанная правда, и Юра задыхается, царапает себе лицо с открытыми глазами, чтобы смотреть, чтобы видеть хоть что-то. - Блять, Бека, я тебе даже... - захлебывается, - я тебе даже не помогу, потому что... - рыдает и снова задыхается собственными словами, - потому что я, блять, взять ничего не могу, ебанный в рот, Бека, сука, Бека! - Я в порядке, - слабо повторяет Алтын. И протягивает руку к Плисецкому. Красную, почти черную руку, и капли крови стекают на кафель, окрашивая пол ванной в винный оттенок. Вторая рука лежит вдоль тела, и Юра ненавидит парня впереди себя за то, что у него такие сильные руки. Такие сильные, насколько же глубокие порезы. - Пошел нахуй, - отталкивает Юра и встает, почти так же резко, как и начинает кашлять, словно выплевывая все свои несуществующие внутренности. - Пошел нахуй, я позову кого-то... Блять, позову... Подожди тут... Да и куда ты, сука, долбоеб, уйдешь, блять... Плисецкий на шатающихся ногах вскакивает с места и бежит. Бежит так быстро и сильно, как никогда раньше, и в его голове играет непонятная музыка, словно он на катке, словно это какое-то соревнование, что надо выиграть, но единственный твой соперник - ты сам, поскольку ты н и ч е р т а не можешь сделать. Слезы ледяными порывами все еще пачкают ему щеки, и по мозгам бьет мелодия, единственные слова которой: "Помогите!", или, кажется, Юра сам кричит это вслух. А вокруг все номера пустые. Или никто просто не отвечает. И сердце Юры бешено бьется из-за осознания глупости поступка Отабека, пока он ищет вокруг хотя бы одну живую душу - ебанный в рот, как иронично, живую душу. Дышать не получается, и Юра забывает, зачем в принципе это делать. Юра представляет, что он на катке. Ему становится легче держаться. Он почти не падает на свои колени. Он почти не рвет свои шикарные волосы на голове, озираясь по сторонам в поисках кого-то. Но везде никого. Чертова гостиница. Чертова окраина города. Отабек умирает. А Юра не хочет думать о его мертвых глазах. О безумно нерационально влюбленных глазах в того, в кого нельзя влюбляться. Ебанный придурок. Вокруг - ни души, и паника внутри Плисецкого разбила его на маленькие куски побитого стекла, и он плачет, потому что вспоминает вид крови, вспоминает, что по цвету это ебанное вино. Лучше бы на протяжение жизни в Плисецком разбивались стекла, чем Отабек хоть раз еще истекал красной жидкостью. Юрий кричит. Во все горло, всем своим голосом, как загнанный дикий зверь, который не привык находиться в таком положении, потому что обычно он - атакует, он - знает, что делать, он - не боится. Юра сдается, Юра не знает, что делать, и Юра, блять, пиздец как боится. И кричит еще больше, чтобы хоть кто-то его услышал. Но везде тишина и так темно, как в грудине парня, где, кажется, кто-то оставил огромный след от огнестрельного оружия, и Плисецкий ненавидит, что он все это чувствует, потому что это все так несправедливо и непонятно, и он вообще, блять, призрак, без чувств, господи, как же его заебали эти чувства. Плисецкому больно. Плисецкому разрывают грудную клетку, и сам он разрывает вечерний воздух гостиницы своим истошным, пугающим все живое криком. Он плачет, задыхается, пачкает все свое лицо в жгучих - буквально - его кожу слезах и изредка закрывает рот, потому что, блять, не знает, что делать. Отабек умирает. Отабек умирает из-за него. Хороший человек, Отабек Алтын, умирает из-за него просто так. Плисецкий кусок говна. Плисецкий, как обычно, не может вовремя остановиться и всегда портит всем все. Плисецкий - это... - Юра. Юрий оборачивается и видит эти глаза. Темные. Добрые и мягкие. Заботливые, которые были с ним все эти два с половиной года. И облегченно выдыхает. Почти плачет. Господи. Отабек жив. А потом Юра смотрит внимательнее. И видит эти глаза. Темные. Безумно нерационально влюбленные глаза в того, в кого нельзя влюбляться. Мертвые. И падает на свои колени, захлебываясь в слезах, собственном горе и полностью поглотившей вине. Он проиграл. Он хищник, которого убили. Еще раз. === - Мне хорошо с тобой, - шепчет Отабек, дотрагиваясь до шеи парня. - Мне с тобой тоже, хоть ты и долбоеб. Юрий всегда - уже целый год - вспоминает все и не может простить. Ему все еще больно, и он видит почти ту же боль, пока Алтын смотрит за тем, как кто-то танцует на льду. Как кто-то выигрывает. А потом Алтын смотрит на Юру, и его взгляд становится таким же заботливым, любящим и добрым. Эти темные, почти уже не мертвые, глаза. И Юрий тонет в этих глазах. В этих ощущениях, когда казах оборачивает вокруг него свои руки - наконец-то, - впивается в его губы или шею, и они оба забывают, что происходит вокруг. Им обоим почти не становится больно. Отабек почти не вспоминает о фигурном катании. Юра почти не смотрит в сторону Никифорова. Отабек почти не замечает взглядов Юры, направленного не на него. Им обоим почти не больно.