Дело не в городах

      У Вероники черные, всегда уложенные волосы, юбка-карандаш из последней коллекции какого-нибудь именитого дизайнера с завышенной самооценкой и ценами на ярлыках его одежды (Джагхед никогда в них не разбирался), и поражающее в своей наивности желание произвести впечатление.       Вероника пытается вписаться, быть дружелюбной, но по-прежнему смотрит на всех свысока; Джагхед думает, что даже с ее десятисантиметровыми шпильками, Веронике придется задирать голову, чтоб увидеть напускное (специально для нее) безразличие в его глазах.       У Джагхеда хмурый взгляд исподлобья и кудрявой челки, непослушными прядями выбивающейся из-под несменной шапки, давно устаревший ноутбук в потертой сумке на плече, бывший лучший друг и семейная драма, тщательно упрятанная за дерзкой ухмылкой и ироничными комментариями подальше ото всех (от себя в первую очередь – почти никому (совсем никому?) нет дела до хмурого подростка с нелегкой судьбой).       Джагхеду не надо кому-то нравиться, чтобы знать себе цену; ему достаточно комфортно в роли нелюдимого фрика, – Венсдей Аддамс, если вам так будет угодно, – чтобы не обращать внимания на извечные подколы Реджи и виноватые, извиняющиеся, тайные взгляды Арчи.       И обычно Джагхеду нет совершенно никакого дела до новеньких, что появляются в их школе каждый семестр, а то и чаще; правда, обычно, эти новенькие не являются Вероникой Лодж.       Вероника сравнивает себя с Одри Хепберн и, смеясь, говорит, что совершенно не подходит этому месту; Джагхед считает, что она, скорее, Кэрри Бредшоу, снова вернувшаяся в провинцию из шумного, разностороннего Нью-Йорка и привезшая с собой легкости и ярких красок. Или просто сама Вероника легкая и яркая, и дело тут совсем не в городах. Джагхед надеется, что все-таки в них.       Но Джагхед согласен: Вероника действительно не вписывается. В обманчиво-спокойную, мрачно-тихую жизнь Ривердейла; школьные негласные правила (бывшим нью-йоркским стервам не место рядом с пай-девочками вроде Бетти Купер); в его, Джагхеда, маленькую, захламленную старыми кинолентами и материалами индивидуального расследования смерти Джейсона Блоссома, коморку тире место работы, находившуюся на территории драйв-кинотеатра.       Вероника совершенно очевидно не вписывается, но это не останавливает ее от, как кажется Джагхеду, самого глупого поступка в ее жизни.       Джагхед возвращается от Попа далеко за полночь (в его ноутбуке – половина новой главы, а животе – бургер и пара-тройка чашек американо без сахара), когда замечает Веронику, сидящую на ступеньках у его двери (наплевавшую на тонкую ткань дорогой юбки) в самом неблагополучном районе города. Джагхед почему-то думает, что она для него может быть опаснее любого Змея из южной банды.       – Что ты здесь делаешь так поздно, Ви? – чертово прилипшее прозвище срывается так быстро и непроизвольно, что Джагхед даже не успевает подумать об этом.       Они не друзья, чтобы обмениваться прозвищами, но Вероника на это только улыбается и подает ему руку, намекая, что Джагхеду (как принято в воспитанном обществе) надо бы помочь ей подняться, а не осуждающе смотреть на нее сверху вниз из-под своей длинной челки (впрочем, в свое оправдание Джагхед может сказать, что девушкам из воспитанного общества вообще не стоит ходить по ночам к малоизвестным им парням из плохих районов и на что-то надеяться).       – Я сижу здесь довольно давно и уже успела замерзнуть, Джагги, – Вероника нарочно использует его прозвище и совершенно не нарочно ежится от дуновения ночного ветра, – так что тебе стоит пригласить меня войти. Или хотя бы одолжить мне куртку.       Джагхед прежде никогда никому не давал свою куртку. Он смотрит на продрогшую Веронику, и думает о том, что полоска жемчуга на ее шее стоит дороже, чем все, что у него сейчас есть; он думает о том, что бывшим нью-йоркским стервам еще больше не место рядом с мрачными, местными асоциальными фриками; он думает, что, скорее всего, пожалеет что вот так легко позволил Веронике Лодж (не)вписаться в его жизнь.       Джагхед закатывает глаза и еле заметно улыбается, жестом приглашая Веронику зайти;       он думает о том, что, возможно, в его жизни совсем немного не хватает легкости и яркости.