Пепелище жизни

Здесь пахло кровью и смертью. - Боги едины: их глаза - мои глаза, их сила - моя сила, моя вера - их вера, моя жизнь - их жизнь. Руку ниже локтя неприятно отягощал меч, шлем сдавливал голову, а в висках билась кровь, подобно бурной реке. - Боги едины: их глаза - мои глаза, их сила - моя сила... - Прекрати, Таррен, мёртвые не могут тебя слышать. Здесь пахло кровью и смертью. И страхом. Таррен привык, что перед его лицом железный занавес, а по ушам бьют гулкие крики, скандирующие его имя громко, срывая голос. Там, на трибунах, сидят они, люди, одетые в дорогие шелка и другие редкие ткани, а головы женщин украшают золотые браслеты, которые блестят ослепительно ярко; мужчины смеются, громко хохочут, дожидаясь, когда очередной юнец выйдет на арену и сразится со львом, когда прольется багровая кровь, орошая золотой песок, а отрубленная голова зверя будет покоиться подле ног советника и его прекрасной дочери, ради которой юные мальчишки выходят на арену. Железный панцирь сдавливал грудь, дышать приходилось через раз, но Таррен привык. К такому слишком быстро привыкаешь. - Боги едины: их глаза - мои глаза, их сила - моя сила, моя вера - их вера, моя жизнь - их жизнь. Эрису едва минуло двенадцать, когда он пришёл на арену. Щуплый мальчишка с ясными глазами, который сказал, что хочет участвовать в боях. Не державший ни разу в жизни настоящий меч, Эрис заявлял о себе громко и резко, а Таррен смотрел со стороны, вспоминая себя в его годы. И теперь этот мальчишка стоит подле него и выйдет он после него, как и полагается ученику. - Боги едины. Эрис недовольно нахмурился, что в полумраке ямы было едва заметно видно, но Таррен обладал слишком хорошим зрением. Светлые брови мальчика сошлись на переносице, а на лбу пролегла тонкая ниточка морщинки. Боится, подумал Таррен, боится, что умрёт. - Нельзя бояться Смерти, она это почувствует и придёт за тобой, - голос Таррена звучал тихо на фоне криков господ, но грозно, как полагается лучшему бойцу. - Смотри смело в глаза своего страха, и он отступит. Таррен смотрел в глаза страха с десяти лет, мать тогда называла его горным львом из-за чёрных, чуть взъерошенных волос, которые дыбились на затылке. Глаза страха наливались кровью, зрачки сужались, и тогда сама Смерть неслась на него, вспахивая рыхлую землю копытами и выпуская пар из широких ноздрей. В свои десять лет Таррен убил молодого быка на арене, вонзив острое копье с серебряным наконечником прямо в бок животного. Бык тогда ревел, падая на бок и истекая кровью, а Смерть отступала назад, но обещала вернуться. И с того времени возвращалась каждый месяц в новом облике. Эрис совершенно не походил на Таррена, но стремился быть таким, и когда ворота дрогнули, а тонкий луч пробился в яму, мальчишка едва заметно дернулся, отступил назад, что светлый сандалий утонул в тёмной грязи, и сглотнул вязкую слюну. - Боги едины, запомни, Эрис. Господа скандировали его имя, хлопали в ладони и топали ногами. Таррен перехватил поудобнее в руке меч, взглянув на острое лезвие, и сделал шаг вперёд, наступая на светлый участок песка, когда ворота распахнулись, ослепляя его солнечным светом и оглушая криком людей. Мальчишка остался позади, а впереди была лишь круглая арена и высокие трибуны, на которых величественно восседал советник и его дочь, одаривающая его улыбкой, отчего её лицо становилось чересчур детским. Советник поднял руку, и все трибуны замолкли. Воцарилась тишина. - Сегодня великий день, когда Грозный Меч сразится с тем, кого называют королём степей. Мы не кормили его три дня, били и не давали воды, чтобы бой этот был зрелищным. Так давайте помолимся Огневике, чтобы Грозный Меч принёс мне голову зверя! Люди вновь кричали, а Таррен думал о том, что никакая Огневика ему в одиночку не поможет, ибо Боги едины и мощь их едина. Железные ворота, находящиеся в тени, заскрипели и медленно распахнулись. В густой темноте янтарем горели жёлтые глаза зверя, и когда он вышел на свет, всю арену огласил рев. И рев этот был о смерти. Грива льва плотным кольцом облегала его шею и грудь, тяжелые лапы утопали в песке, а хвост с заостренной кисточкой рассекал воздух, словно острая стрела. Зверь был крупным, намного крупнее всех предыдущих львов, которые походили больше на облезлых кошек, которые дерутся на улицах  Шу за корку хлеба. Таррен перенес вес тела на правую ногу, левую отводя назад, и выставил перед собой меч, видя собственное отражение в его лезвии. Тонкий шрам рассекал бровь и расстояние до глаза, сухие обветренные губы были плотно сжаты в тонкую линию, и острые скулы вырисовывались сквозь загорелую кожу. Глаза отливали небесной синевой. Зверь не торопился. Ходил из стороны в сторону, рычал и опускался на песок. Таррен ждал, когда он нападет. Гул в ушах стихал, а руки каменели. И когда лев сделал прыжок, преодолевая им то расстояние, которое разделяло их, и замахнулся лапой, Таррен плавно отступил в бок, будто танцуя на песке, но не опуская меча, который иглой вонзился в лапу зверя. Лев грозно зарычал, а первая кровь, крупными каплями сорвавшаяся со светлой шерсти, упала на песок, впитываясь в него. Люди затихли, затаив дыхание, и в янтарных глазах противника Таррен увидел силуэт Смерти в чёрном балахоне. Лев вновь напал на него, занёс лапу и ударил в грудь, которую прикрывал стальной панцирь. Таррен пошатнулся, отступая назад, а зверь ходил вокруг, и когда вновь решил напасть на него со спины, прицеливаясь в ноги, Таррен резко развернулся, вонзая меч в глаз льва, который издал предсмертный рев. И вновь Смерть угасала в глазах животного, как угасала и сама жизнь льва, решенная мечом человека. Тяжёлая грудь на секунду приподнялась, а затем резко опустилась, и тонкая струйка крови вытекала из пасти животного, а меч Таррена, обогренный кровью, торчал из черепа. - Грозный Меч! Грозный Меч! - ревели трибуны, забрасывая его стеблями цветков, а он смотрел на тушу животного, на его оставшийся глаз, который превратился в кусочек стекла. - Тихо! - прокричал советник, и люди смолкли. - Грозный Меч вновь одолел зверя, вновь доказал нам, что нет никого лучше него, что он истинный победитель! А теперь голову мне! Все молчали, советник пристально смотрел на Таррена, его дочь, облачённая в лёгкое платье небесного цвета, сжимала тонкими пальцами подлокотники кресла и поджимала губы. На арене ветер поднимал в воздух крупинки песка, они танцевали в круговороте над тушой зверя, а затем сыпались на него и отскакивали от бездыханного тела. Таррен ухватился за рукоятку своего меча, вспотевшей ладонью аккуратно сжав её, и медленно вытащил его из черепа льва. Глазное яблоко, налившееся кровью, покатилось по песку, а вместо глаза зияла глубокая чёрная дыра. И когда он уже занёс меч над животным, оно сверкнуло в лучах жаркого солнца, и прервавшуюся тишину нарушил девичий голос, как тонкий колокольчик звенит по утрам в доме Таррена. - Стойте! Лёгкая, сладкоголосая дочь советника вскинулась с кресла, что подол её платья взмыл вверх голубым маревом, а бледные и худые руки вцепились в парапет трибуны. Перешептывания прокатились волной по трибунам, достигая ушей советника. Он побагровел, что большая чёрная бородавка на подбородке контрастировала с красным лицом; нижняя губа его мелко задрожала, а костлявые пальцы ухватились за локоть дочери, потянув её обратно. - Что ты творишь, дурная! Как смеешь противиться моему слову?! - он закричал, брызжа слюной прямо на её светлое личико, обрамленное золотистыми локонами. - Пререкаешься с отцом островов! Она вырвалась, сжала руки в кулаки, импульсивно топнув ногой, и вскинула гордо точеный подбородок, а блики солнца отразились на её лице. - Я - Наследница, я тоже имею право решать! Я запрещаю трогать это животное, он погиб достойно и требует достойных похорон. Таррен, до этого державший меч над головой зверя, откинул его в сторону, и, развернувшись на пятках, направился обратно в яму. Эрис встретил его недоуменным взглядом и вопросами, лившимися из него бурным потоком, но он молчал, лишь снял с себя панцирь, оставляя его на хлипкой деревянной скамье, и вышел из ямы через дверь, которая вела во внутренний двор, где тренировались ещё совсем юные мальчишки, а оттуда и вовсе на улицы Шу. Все три острова, соединённые между собой пристанями, носили одно название - Шу. Говорят, что названы они так в честь древнего дракона, а место это было его домом - три горы. Но когда земля разорвалась, а из её щелей появился огонь, стекающий в воды океана, то горы ушли под воду, а дракон улетел на запад. Улицы острова кипели жизнью и заливались жарким солнцем, деревья тянулись к безоблачному небу, а на главной площади стояли четыре фигуры, символизирующие главных Богов. Таррен верил в Богов так, как никто другой, поклонялся им каждое утро, и приносил дары: фрукты, оставшийся дома зачерствелый хлеб и молоко. Говорили, что на островах Шу живёт избранный самими Богами, но Боги давно покинули это место, забыли о его существовании, стерев из своей памяти. Дом Таррена находился на высоком склоне, и дорога вела к нему через площадь. Он остановился перед фигурами Богов, и под их ногами стояли чары с дарами. Каждый выбирал себе Бога-хранителя, и только Таррен молился и просил о помощи их всех. Боги едины, говорил его наставник, и нельзя выделять кого-то одного. И Таррен слушал, запоминал все, впитывая в себя, и по ночам смотрел на высокие фигуры, которые были видны из окна его комнаты. Дома его ждала мать. Старая женщина, в темных волосах которой тонкими нитями белели седые пряди, а морщинистое лицо преображалось каждый раз, когда её сын возвращался домой живым. - Горный лев, - прошелестела она, улыбаясь, - ты снова с победой, горный лев? - Да, - он немного ссутулился в широких плечах, будто провинившийся мальчишка, - я больше не вернусь на арену. Мать подняла взгляд, подернутый тонкой молочной пеленой, и на ощупь добралась до него, пальцами касаясь его оголенной груди и чувствуя под ними тонкие витиеватые полоски шрамов, которые осыпали грудь Таррена. - Горный лев, ты не можешь без арены, - её голос был тихим, едва уловимым на слух, - ты повязан кровью с этим местом. Там Боги слышат тебя. Она заскользила пальцами вверх по груди, касаясь его широких плеч, шеи, острого подбородка. Таррен смотрел на неё: на тёмные волосы, рассыпавшиеся по худым плечам, на глаза, которые едва могли видеть его, различать черты лица, и прижался губами к её рукам, словно прося прощения за все, что случилось с ними, за все те дни, когда он едва мог стоять на ногах, истекаемый кровью, когда приходили к ним разбойники и воровали скот, а Таррен даже не мог подняться с постели, и мать тогда задувала все свечи, задергивая маленькие окошки облезлыми кусками ткани, и молча смотрела на него в темноте, молясь Богам. За дни, когда им совсем нечего было есть, и даже денег, которые он получал после боя на арене, не хватало на свежий хлеб. - Горный лев, тебе осталось немного, и ты свершишь великие дела, - мать прижалась к его груди головой, где бьётся горячее сердце, - Боги выбрали тебя. Таррен смотрел в круглое окно, из которого была видна центральная площадь с четырьмя высокими фигурами, залитыми солнечным светом. Если бы Боги выбрали меня, думал он, то тебе не пришлось столько страдать и отдать свои глаза ведьме. Боги забыли об островах Шу и о нем забыли.