0218

— Надеюсь, однажды ты ёбнешься с этой своей крыши, — не своим голосом говорит Хосок, разминая шею. Его чёрная кожанка покрыта толстым слоем побелки со стены, а в мешки под глазами можно складывать картошку. — И тебе доброе утро, — тихо шуршит Юнги. Во взгляде пробегает слабая тень понимания и, кажется, даже раскаяния. Но вслух он не извиняется, — Зайдёшь? — Ну теперь уж мне через полтора часа на работу…вставать. Но окей, можешь налить мне кофе. Друг не злится, потому что попросту не умеет. Не получается. На Юнги никогда не получается. И плевать, что он был готов потратить на него свой редкий свободный вечер, притащил даже курочку с пивом за свой счёт, а вместо этого всю ночь подпирал спиной стену возле входной двери, потому что снова Юнги ушёл на крышу и вернулся только под утро. — Опять застой? — вяло интересуется Хосок, помешивая в стакане мутноватый растворимый напиток, который кофе назвать язык не поворачивается. Ему не особо интересен ответ, он и Юнги это оба понимают, но тот всё равно в который раз отвечает. — Не опять. Я ничего не писал с ноября, а сейчас… — Начало апреля, — подсказывает Хосок, когда старший делает слишком долгую паузу, — Начало, мать его, апреля, а ты всю ночь морозил свой тощий зад на крыше. Хочешь, чтобы почки отказали? — Я же беру с собой плед, — неловко оправдывается Юнги и не находит сил чтобы улыбнуться даже слегка. Его слишком умотала эта затяжная депрессия, но признаваться в этом не хочется даже Хосоку, который зачем-то продолжает приходить к нему. Как будто не знает, что делает этим только хуже. — На что ты живёшь, Юнги? — в лоб спрашивает Хосок, меняя тему, — Если ты ничего не сдавал в издательство с ноября, то это… очень долго, — больше всего на свете он боится услышать что-то вроде Намджун подкидывает, но даже если так, он хочет знать. — Мать присылает, — бормочет Юнги, смущаясь. Он не замечает, как напряжённые плечи друга разом расслабляются, как тот прячет облегчённый вздох в чашке с остывшим кофе. — Аренда здесь слишком дорогая. Ты мог бы… — Хосок запинается, теряясь под удивлённым взглядом Юнги, но продолжает, уже не так уверенно, — Ты мог бы пожить у меня. Пока не наладишь свои дела, знаешь. У меня хватит места. — Я подумаю, — неожиданно для обоих говорит старший. И дотрагивается до своих губ кончиком пальца, будто проверяет, точно ли это вырвалось из его рта. Хосок оставляет банки с пивом в холодильнике, курицу, немного подумав, тоже. Он планирует вернуться сюда вечером, хоть и не уверен, что следующая ночь не повторит предыдущую. Пальцы рук всё ещё немного подрагивают, потому что он был убеждён, что Юнги откажет ему, пусть он и заводит эту тему впервые. Неужели так просто? Уже у самого порога Юнги ненавязчиво цепляется за его запястье. — Хосок, ты не можешь… — он осекается, отдёргивая руку и нервно прижимая её к себе. — Что? — Нет, ничего. Забудь. Удачного дня, — Юнги глотает окончание просьбы, испугавшись самого себя. Ему нужен сон, определённо. Ты не можешь не ходить на работу сегодня? Останься со мной. Хосок понятия не имеет, во сколько обычно друг уходит наверх, поэтому совсем не уверен, что его уловка сработает, но всё равно отпрашивается с работы в конце смены и мчится на всех парах к знакомому дому. Лошадиных сил после бессонной ночи и рабочего дня остаётся совсем немного, но он всё же появляется на пороге квартиры Юнги на пару часов раньше, чем прошлым вечером. Дверь оказывается заперта, а абонент, само собой, не отвечает ни с третьего, ни с десятого раза. Опоздал. Хосок обессиленно утыкается лбом в металлическую обшивку, и едва не падает, когда дверь вдруг начинает напирать на него. Юнги стоит на пороге с пледом в руках и чувствует себя крошечным и ничтожным, уличённым в каком-то гадком деле, о котором стыдно говорить вслух. Кажется, сегодняшняя прогулка по карнизу отменяется. Хосок хрипло смеётся, оттесняя парня в собственную квартиру, и захлопывает за собой дверь. Он бы хотел увезти Юнги прямо сейчас, подальше от этой чёртовой крыши. — Почему ты так её не любишь? — интересуется Юнги полушёпотом, словно прокравшись в его мысли. — Там опасно. И холодно. Она отнимает тебя у меня. — У меня больше ничего не осталось, - говорит старший как нечто само собой разумеющееся и очевидное. Они стоят в кромешной темноте прихожей, как два придурка, поэтому Хосок может позволить себе некрасивый оскал, всё равно его будет не видно. — Вот как? — он говорит громко и нарочито весело, но Юнги всё равно слышит, как он ломается. Слышит и только тогда понимает, как прозвучали его слова. Поцелуй выходит сухим и немного скомканным, Хосок целует скорее от злости, чем от каких-либо нежных чувств, больно удерживая Юнги на месте за предплечье. Когда за ним с тихим щелчком закрывается дверь, Юнги чувствует влагу на щеках, благодаря сквозняку из коридора, слабо облизнувшему его лицо. До него доходит почти сразу, что это не его слёзы, и тут же делается во много раз паршивее. Это, вроде как, конец? Хосок сдался. Юнги находит в себе силы отползти к кровати, хотя хочется лечь прямо на пол в коридоре, обнимая тощие колени, по которым гуляет ветер сквозь дырявые джинсы. Плед, покинутый хозяином, сбивается в ком на полу, превращаясь в пыльную тряпку. Юнги он больше не понадобится. Когда-то давно, кажется, ещё в прошлой жизни (на самом деле всего лишь в ноябре), Намджун заставил его поверить в то, что он не умеет чувствовать. Не способен на эмоции. Его глаза сухие, сердце спокойно, а голос глух. Намджун потом говорил всем, что они расстались друзьями, но Юнги знал, что это глупость. Они никогда не были друзьями, так почему вдруг должны были ими стать, перестав быть любовниками? Чёрствый, не способный на эмоции Мин Юнги отползает к холодной стене, граничащей с улицей, упираясь голыми ступнями в покрывало. Размазывает тонкими пальцами с выступающими костяшками солёную влагу по опухшему в момент лицу, плачет некрасиво, от всей своей безразличной к чувствам души, плачет, как маленькие дети в моменты отчаяния, когда им кажется, что от них отвернулся весь мир. Давится рыданиями до хриплого кашля, до резкой ноющей боли в висках. Ему кажется, что внутри сходит лавина, словно все эмоции, к которым он оставался глух на протяжении этих месяцев, накрывают его, маленького и хрупкого сейчас, одновременно. Он забывается нервным сном, не раздеваясь и не расстилая кровать, совершенно лишённый сил. На утро ожидаемо забит нос и, кажется, уши, а голова всё так же нестерпимо раскалывается. Юнги закидывается какими-то таблетками из аптечки, не особенно вчитываясь в название на упаковке, всё равно едва ли в его доме найдётся что-то кроме аспирина, заваривает себе кружку того самого мутного растворимого кофе и впервые за долгое время включает питание ноутбука. Хосок появляется на пороге его квартиры в начале мая, когда улицы уже сухие и тёплые, а солнце шпарит целыми днями, неохотно скрываясь из виду только на ночь. У него в руках коробка курицы и пакет с запотевшими пивными банками — стандартный набор. Он пришёл мириться. Юнги мириться не хочет, отбирает пакеты, устраивая их поверх обувной полки в прихожей, и улыбается. Широко так, взаправду, обнажая розовые дёсны, пугая Хосока. Тот и забыл вообще, что он умеет. У Юнги две повести, успешно сданные в издательство и уже обналиченные гонораром, и ещё одна на стадии редакции. У Юнги весна, заколоченный необработанными досками выход на крышу, и настоявшаяся за месяц невысказанная нежность. Юнги не хочет мириться друзьями, приближает лицо медленно, словно давая время подумать и что-то предпринять, а после влажно целует, обнимая пальцами за шею и не встречая сопротивления, потому что Хосок способность думать растерял где-то между улыбкой старшего и пакетами на полке, освободившими его руки. Он прижимает Юнги к себе в ответ, комкая свободную футболку на его спине от избытка чувств и, кажется, снова мажет его щёки свежими слезами. Чуть позже он заплачет снова, когда Юнги поделится, неловко хихикая, что осветлил волосы осенью, потому что Хосоку всегда нравились блондинки, но сам понял это только сейчас. Когда скажет, что код от входной двери 0218 и Хосоку больше не нужно сидеть в коридоре, когда ему захочется прийти.