Парадокс

Он, скуля и всхлипывая, влетает в ванную и захлопывает за собой дверь. — А ну иди сюда, дрянь! — орёт во всю глотку дядя из глубины их крошечной квартирки. Он движется по коридору, громко топая ногами и роняя вещи на своём пути. Бах — стойка со старыми зонтами и шляпами. Бах — фарфоровая статуэтка чёрной кошки. Бах — стопка книг, сметённая с маминой старой тумбы. — Иди сюда, маленькая сука! Юнбум вытирает рукавом кофты сопли, текущие из носа, и пытается не реветь вслух слишком громко. Он сидит на кафельном холодном полу, прижимая обе руки ко рту и испуганно таращась в стену напротив. Дядя дубасит кулаками по двери и по-собачьи рычит: — Знаешь же, что доберусь!.. Открывай, а то хуже будет! Щеколда в ванной проржавевшая, непрочная: лязгает и дрыгается туда-сюда при каждом новом ударе. Юнбум подползает, шмыгая носом, к двери, и приваливается к ней спиной. Толку от этого немного — он слишком худой и лёгкий, всё равно не сможет удержать. Дядя успокаивается ударов через десять. Пинает ногой стену рядом со входом в ванную (скорее для собственного удовольствия, чем для острастки), и, громко сопя, удаляется обратно в комнату. Юнбум понемногу успокаивается и на ватных ногах бредёт к раковине в углу. Закатывает перемазанные соплями-слезами рукава, наклоняется и несколько раз суёт голову под струю ледяной воды, текущей с шумом из-под крана. Потом выпрямляется, проводит пятернёй по волосам, откидывает влажные пряди со лба. Юнбум зло и загнанно смотрит на своё отражение в висящем на стене маленьком зеркальце. Плечо внезапно сводит жгучей судорогой, и он скалится в ответ на боль. С трудом стягивает с себя кофту. Подносит левую руку к зеркалу. Смотрит. На бледной коже предплечья скачущим, будто бы небрежным почерком выведено всего четыре буквы: Сану.

***

На следующее утро, едва горизонта касаются первые лучи солнца, Юнбум тихо выскальзывает из дома. Он успевает лишь забрать из коридора сумку с учебниками и парку, которая немного спасает от пронзительного осеннего ветра. В университет он приезжает на сорок минут раньше положенного: в обычно переполненных галдящими людьми коридорах нет ни души. В аудиториях тоже пусто, и он устало опускается за парту около окна. Глаза неприятно щиплет после бессонной ночи. Желудок урчит и грозиться прилипнуть к позвоночнику. Плечо жжёт раскалённой кочергой. Маленькая сука, маленькая сука, маленькая сука. Он успевает задремать минут на пятнадцать, когда универ оживает и наполняется человеческими голосами, смехом, шелестом бумаги и топотом сотен ног. Юнбум решает добраться до туалета, пока до звонка ещё есть какое-то время. Он, сгорбившись и завесившись чёлкой, быстрым шагом идёт по коридору. — Эй, погоди! Юнбум вздрагивает и резко поднимает голову, натыкаясь взглядом на стоящего в паре метров от него парня и спешащую ему навстречу девушку-первокурсницу. — Погоди, Сану! Его парализует. Он останавливается посреди коридора и, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту и дикое жжение в плече, смотрит, как девушка вешается парню на шею, а тот, белозубо улыбаясь, обнимает её за талию в ответ. — Чжиын! Прости, я тебя сначала и не заметил... Юнбум разворачивается на месте и продирается сквозь толпу студентов обратно к аудитории.

***

Спустя пять дней Юнбуму начинает казаться, что он умирает. Ему постоянно холодно, хотя он нормально ест и надевает под парку шерстяные кофты с высоким воротом и длинными рукавами. Ему постоянно невыносимо хочется спать, хотя он спит больше шести часов в сутки. Ему постоянно хочется плакать, хотя дядя его не трогает, а одногруппники демонстративно игнорируют и не задирают. Метка болит и ноет круглые сутки, а сердце пускается в бега при одном мысли о нём. Ему кажется, что он умирает, и он к своему собственному удивлению даже не против такого расклада: только бы побыстрее. Сану, за которым Юнбум тайком наблюдает на обеденных перерывах и переменах между парами, обращает на него внимания едва ли больше, чем на любого другого незнакомого человека в универе, и совершенно точно не догадывается о том, что они родственные души. Утром пятницы Бум как обычно бредёт, завесившись волосами, по коридорам к аудитории английского, как вдруг перед глазами резко темнеет. Он валится набок, больно приложившись острым локтём о стену, и теряет сознание. В себя его приводит чьё-то слабое, почти ласковое похлопывание по щекам. — Юнбум. Эй, Юнбум, как ты себя чувствуешь? Он с трудом разлепляет глаза и видит склонившегося над собой Сану. У него тёплого медового цвета глаза, модная причёска (светлые и более длинные волосы сверху, тёмный ёжик снизу) и добрая, открытая улыбка. — Ты... — он приподнимается на локтях и, чувствуя холодный пот, выступивший на лбу, тихо спрашивает: — Ты знаешь моё имя? Сану лишь тихо хмыкает в ответ. Он помогает Юнбуму встать и провожает до медпункта, придерживая рукой за плечо, что совсем необязательно, но так непозволительно приятно. По приходу домой Юнбум, не отвечая на расспросы дяди, запирается в ванной и с широкой улыбкой на губах терзает свои запястья и бёдра ржавым лезвием от бритвы.

***

Они проводят вместе довольно много времени: ходят на большой перемене в столовку, сидят за учебниками в библиотеке по утрам, идут после пар до метро нога в ногу. Сану даже на время забывает про Чжиын и посвящает всего себя Юнбуму. Тот чувствует себя то ли благословлённым, то ли проклятым — ощущения двоякие, но плечо по-прежнему адски болит, а сердце работает с перебоями. Связь даёт о себе знать денно и нощно, но Бум постепенно привыкает и обращает на неё всё меньше и меньше внимания. Пока они могут общаться хотя бы так, как старые знакомые, у которых немного тем для разговора, но общие внутренние шутки и схожее расписание занятий, он не будет даже думать о большем. Жизнь налаживается на пару дней, а потом всё опять идёт наперекосяк. — Эй, красавчик, — окликают Юнбума, когда он очередным пятничным вечером направляется к выходу из университета. — Не найдётся времени на поболтать? Четыре одногруппника (он не может даже вспомнить их имён) валят его на пол. Один попадает мыском ботинка прямо под рёбра. Другой со всего размаху бьёт кулаком по голове. Третий пинает ногами в спину-бока-зад. Это продолжается до тех пор, пока в коридоре не раздаются чьи-то гулкие шаги. Юнбум ускользающим в багровое марево боли и обиды сознанием успевает понять, что это Сану. — Кто эти ублюдки и почему ты позволил им сделать это с собой? Они сидят на широком бордюре около станции метро, и Сану смоченной в слюне салфеткой осторожно дотрагивается до разбитой брови Бума. — Я не знаю. — Юнбум старается лишний раз не смотреть на лицо Сану, которое находится в десяти сантиметрах от его собственного. Вечернее небо над ними всё больше и больше затягивает тучами. Дует ледяной осенний ветер. — Ладно, — тихо говорит Сану. Он убирает салфетку в карман своего дорогого пальто и поднимается на ноги, подавая руку Юнбуму. — Пора ехать по домам. Завтра разберёмся с твоими обидчиками. Перед тем, как зайти в метро, Сану притягивает его к себе за талию. Он почти невесомо касается его сухих губ своими, мягкими и горячими. Юнбум судорожно выдыхает ему в рот и крепко сжимает кулаки в карманах парки. Они стоят так около минуты, а потом Сану отстраняется и спускается в метро, одним движением головы предлагая Буму следовать за собой.

***

Проходит ещё одна неделя. Они ежедневно ходят вместе на обед и в библиотеку, а перед тем, как спуститься после пар в метро, Сану целует его в губы. Иногда — нежно и едва ощутимо. Иногда — проскальзывая своим языком в рот Бума так, что у того подгибаются коленки и приятно-больно тянет внизу живота. Они никогда не затрагивают тему родственных душ, хотя один раз Сану во время обеденного перерыва, улыбаясь, оттягивает ворот своего бежевого свитера и показывает Юнбуму его имя, выведенное чёрными буквами прямо на коже. Натянутые раньше нити неразделённой Связи больше его не беспокоят. Среди первых курсов гуляют слухи о внезапном исчезновении Чжиын. Сану эту тему мягко обходит стороной, а Юнбума произошедшее вообще волнует мало: у него насчёт девушки есть свои, не совсем добрые соображения. В один из вечеров он как обычно приходит домой после универа. Разувается, вешает на вбитый в стену крючок свою парку и красный тёплый шарф, подаренный Сану пару дней тому назад. И замирает на пороге, потому что в квартире царит тишина. Мёртвая тишина. Дядя всегда очень громко включает радио или телевизор, поэтому сейчас полное отсутствие звуков с его стороны неприятно бьёт по ушам. Бум медленно поворачивается лицом к двери. В полутёмном коридоре раздаётся хруст, и на его ноги накатывает прилив жгучей боли. Я сейчас умру, я сейчас умру, я сейчас умру. Юнбум, как подкошенный, валится на пол, и за секунду до того, как он успевает набрать в лёгкие воздуха для крика или прикрыть лицо руками, на него обрушивается ещё один удар. Сану со стуком ставит окровавленную биту на пол рядом с переломанными, вывернутыми под неестественным углом ногами Бума. И запирает входную дверь на ключ.