Особый случай

       — Мне правда уже пора! — выдохнула Ячи на грани паники.        Она снова потянулась вверх, но ее сумка со спортивной формой тут же взлетела выше. Из расстегнутой молнии показался кроссовок, готовый вывалиться, и Ячи с трепетом подумала, насколько же будет унизительно ползать и собирать свои вещи по полу.        Раздался еще один смешок — и от него в животе что-то туго сплелось и похолодело. Щеки же горели так, что Ячи казалось, будто голова сейчас просто взорвется от прилива крови. И панических мыслей.        Она неловко рассмеялась, предпринимая жалкую попытку обратить все в шутку (ей было до слез не смешно). Сверху усмехнулись, но смеялись не вместе с ней, и от этой мысли к горлу Ячи подкатило что-то терпкое и совсем невыносимое.        — Л-ладно, хватит, — выдохнула она с дрожащей улыбкой. — Я должна идти.        Она неловко дернулась в сторону, и незнакомый высокий второгодка — следом. Ячи отступила назад, чувствуя спиной холодок сквозь тонкую школьную рубашку, прикрыла глаза и попыталась вздохнуть. Под веками было горячо и колюче, а сердце бухало так, что собраться с мыслями и произнести хоть что-то связное можно было и не надеяться.        Ячи было мерзко оттого, насколько ей было страшно, хотя к ней даже пальцем не прикоснулись.        — А куда ты торопишься? — нарочито присев, чтобы быть на уровне ее лица, поинтересовался второй второгодка.        Ячи осознала, что в горле пересохло. В тесной толпе незнакомых высоких людей, которые смеялись и приседали по очереди для разговора с ней, ей вдруг стало не хватать воздуха. Она собрала последние силы, чтобы выдавить:        — Н-на тренировку, — и зажмуриться, потому что слезы подкатили к глазам.        Она чувствовала себя такой маленькой. Она даже не смогла отобрать свои вещи, даже не смогла настоять на том, что у нее есть дела, даже не осмелилась попытаться убежать. И ничего не могла ответить на раздавшийся смех со стороны: единственная девушка в компании старшеклассников смотрела насмешливо и свысока, отчего Ячи невольно опустила голову.        — Боже, — сказала девушка, склонив голову, — такая малютка — и спортсменка?        Ячи могла бы дерзнуть, выхватить свои вещи и хорошенько наподдать главному обидчику ногой. И дать деру. Она меньше, быстрее — она бы успела. Хината бы точно смог.        Она могла бы бросить на старшеклассницу ледяной взгляд, чтобы ее заготовленные слова застряли в горле. Может быть, сжала бы губы в тонкую линию и нарочито медленно вышла из окружавшей толпы, где никто бы и не осмелился ее задержать. У Кагеямы-куна хорошо получалось.        Она, может быть, смогла бы взмахнуть ресницами и поправить волосы с непроницаемым лицом, будто совсем не догадываясь, какой эффект это производит. И уйти изящной походкой Киеко-сан.        Вряд ли она смогла бы сделать лицо столь свирепое, как Танака-семпай, и прорычать, как он: «Какие-то проблемы, эй?!», но все же попробовать можно было.        Но Ячи была просто Ячи. Неуклюжей, пугливой Ячи в комплекте со своим вечно оставленным при себе мнением. Она подумала: «Когда-нибудь им надоест».        Старшеклассница, не отводя глаз, вкрадчиво добавила:        — Подумать только.        Ячи считала до двадцати. «Когда-нибудь им надоест» — раз. «Когда-нибудь им надоест» — два.        «Когда-нибудь…»        — Она менеджер, — протянул знакомый голос сзади. — Какие-то проблемы?        Ячи была уверена, что если хотя бы моргнет — слезы точно хлынут из глаз. Поэтому издала лишь неясный жалкий звук, когда на нее упала тень — Цукишима-кун — Цукишима?! — встал рядом и криво усмехнулся:        — Извините за вторжение, — в его устах вежливость прозвучала оскорблением, — но вынужден прервать. Ячи-сан зовет тренер. Медлить нельзя, сами понимаете, — он пожал плечами, словно это было самой элементарной вещью.        Старшеклассники молчали. У Ячи внутри колотилось сердце то ли от облегчения, то ли от стыда. Она вдруг почувствовала, что не может стоять: ноги дрожали, и даже жесткие скамьи в спортзале показались бы сейчас раем.        — Вот как.        Ячи медленно подняла взгляд и пораженно выдохнула: Цукишима смотрел на них свысока, и его рост (преобладающий) был здесь не причем. Высокомерие и… жалость? — вот, что было в этом взгляде. На нее он не посмотрел ни разу.        — Ну что ж, ладно, — широко улыбнулся ей один из друзей. — Увидимся завтра, менеджер.        Он перебросил ей сумку, но руки Ячи, оказывается, тряслись настолько, что поймать она не смогла. Удостоенная на прощание насмешливым взглядом, Ячи осталась наедине с молчащим Цукишимой.        — Укай действительно просил тебя найти, — зачем-то сказал он.        Ячи кивнула, все еще не доверяя голосу. Ее мутило и ужасно хотелось сесть, но нужно было идти на тренировку, разговаривать, подкидывать мячи и делать вид, будто самой занимающей ее вещью являются бутылки с водой и полотенца.        — Давно? — коротко осведомился Цукишима, глядя на нее сверху вниз.        — Около недели, — сдавленно отозвалась Ячи, не узнавая свой голос.        Стараясь, чтобы не было видно лица, она присела на колени и попыталась застегнуть молнию сумки. Это было важно, а еще Ячи пыталась скрыть, что ее трясет. Длинная тень Цукишимы загораживала солнце, и около минуты он действительно терпеливо ждал. Ячи дернулась, когда скрипнул гравий под его кроссовками.        — Хватит уже, — вздохнул Цукишима, взял ее за плечо и поднял на ноги.        Ячи попыталась вытереть мокрые щеки, но ничего не получилось, потому что она внезапно всхлипнула невероятно громко и тут же спрятала лицо в ладонях, чувствуя себя абсолютно жалкой. Цукишима все еще держал руку на ее плече и почему-то не убирал, а Ячи было неловко стряхнуть ее с себя и отвернуться, поэтому она была вынуждена продолжать давиться слезами у него под носом.        — Мне… так жаль, — выдавила Ячи между всхлипами, — что Цукишиме-куну пришлось… вмешаться… Этого больше не повторится.        Рука сжала плечо крепче, и Ячи подумала, что Цукишима наверняка злится. Больше всего на свете она сейчас боялась поднять глаза и наткнуться на тот же взгляд — жалость и высокомерие. Она подумала, что это было бы последним гвоздем в крышку гроба ее самооценки, когда в очередном всхлипе вскинула голову и увидела, что Цукишиме просто… неудобно. Он отводил глаза и явно был в большом затруднении, хотя вечно невозмутимое лицо немного скрывало это.        Они оба были настолько социально неловкими, что Ячи неожиданно захотелось рассмеяться прямо сквозь слезы, хотя смех вышел бы скорее истерическим и окончательно загнал бы Цукишиму в тупик. Ячи сделала глубокий вдох.        — Можно попросить Цукишиму-куна передать Даичи-сану, что я задержусь? — несмело попросила она.        Цукишима кивнул.        — И еще… — она замялась. — Не вмешиваться? Я… я сама все улажу.        Уже отворачиваясь, Цукишима хмыкнул. Ячи посчитала это согласием.        Понадеялась.

…

       -Хей, Ячи-сан! — Хината буквально напрыгнул сзади и закинул руку на плечо. — Доброе! Жаль, тебя не было на утренней тренировке, Кагеяма такую штуку намутил, просто гва-ах! — он взмахнул руками и чуть не заехал в лицо какому-то ученику.        — Руки собери! — рыкнул Кагеяма, параллельно принося кому-то извинения.        Хината обиженно замолчал. На голове у него творился какой-то Вселенский хаос, а под носом виднелось что-то белое. Зубная паста. Ячи вздохнула и вытащила платок, тут же выслушав целую тираду на тему того, что кто-то молчал об этом все утро.        — Тупица, — веско отозвался Кагеяма.        «Для восьми утра они какие-то слишком оживленные», — мрачно подумала Ячи и остановилась у дверей их класса. Хината и Кагеяма дружно уставились на нее, застыв рядом.        — Это ваш класс, — на всякий случай объяснила Ячи, почему-то чувствуя себя глупо.        Стоя посреди коридора, она чувствовала себя какой-то слишком беззащитной, и больше всего на свете мечтала лишь закрыть за собой двери своего кабинета.        — Нам туда, — исчерпывающе отрезал Кагеяма, потащив Ячи в сторону ее кабинета. Поймав ее недоумевающий взгляд, неловко пояснил: — До звонка еще целых… полторы минуты.        — А еще мне надо в туалет, — тут же доверчиво поделился Хината, мгновенно разрядив атмосферу.        — Хината, ТУПИЦА!        Ячи, хихикая, почувствовала себя лучше.        — О, Ячи-сан! — подскочил Нишиноя-семпай, с явным облегчениям отлепляясь от подоконника неподалеку.        Ячи вздрогнула и обернулась.        — Доброе утро, — удивленно отозвалась она, пытаясь вспомнить, встречались ли они когда-нибудь во время перерывов раньше. По всему выходило, что никогда — занятия второгодок проходили на другом этаже.        — А я как раз шел… э-э… — он опустил взгляд на ее руки. — Относить книги! Давай помогу! — семпай бесцеремонно выдернул стопку учебников из ее рук с таким запалом, словно книги были самой любимой вещью в его жизни (нет).        И, заминая неловкость, тут же заорал в толпу:        — Дорогу хоббитам! До-ро-гу хоббитам!        Покраснеть еще больше, как думала Ячи, было уже невозможно… но она ошибалась.        — Ого, какие люди! Ячи-сан, сто лет не виделись! — оглушительно заорал Танака, стоило ей показаться из-за угла. Ячи подскочила и тут же залилась краской: на нее были направлены десятки взглядов.        — Доброе утро, — пискнула она как можно тише, пытаясь намекнуть последовать ее примеру. Однако в той среде, где обитал Танака и ему подобные, о существовании намеков и не подозревали, так что и речи не было о том, чтобы он их понимал.        По крайней мере, такой вывод сделала Ячи, пока пыталась поспеть за ним. Танака тем временем вел свой эмоциональный монолог так громко, что вся школа уже наверняка поняла, насколько странный парень появился у его старшей сестры. Ячи ждала малейших пауз в его браваде и старалась вставить что-то сочувствующе в каждую из них.        — Эм… мне туда, — неловко перебила она Танаку, когда он уверенно свернул по коридору не по направлению.        Танака на секунду смешался, а потом крутнулся на месте:        — Мне тоже! Так о чем я… Заходит он, значит, в кухню!..        — Хей-хей, Ячи-сан! Вот и мы!        — Тупица Хината!        — Простите за вторжение!        — Вы все такие раздражающие.        Вот, чем взорвалась тишина кабинета практически одновременно, когда к Ячи на обеденном перерыве ввалилась разномастная компания. Хината и Кагеяма все еще пытались одновременно пролезть в один дверной проем, Ямагучи наблюдал за этим обеспокоенно, волнуясь, кажется, больше за дверь, Цукишима стоял рядом с каменным лицом и смотрел на Ячи.        Она тут же покраснела.        — Что… — начала было она, но Хината тут же взвился вихрем и рухнул на парту рядом с ней.        — Мы как раз шли на наше обычное место, — затараторил он, — как вдруг увидели одноклассниц Ячи-сан! И мы сразу поняли, что ты здесь! «Почему бы нам не пойти туда?», — сразу предложил Кагеяма, и вот! — он постучал себя по груди в доказательство того, что все они действительно здесь.        — Ничего я такого не говорил! — тут же буркнул Кагеяма под смешки остальных.        Ячи несколько секунд переваривала информацию, прежде чем уточнить:        — Разве вы обедаете все вместе?        Хината открыл было рот и тут же стушевался, Кагеяма сделал вид, что чрезвычайно поглощен упаковкой молока, Ямагучи покраснел так, что веснушки стали невидны. Цукишима пожал плечами:        — В особых случаях, — туманно отозвался он.

…

       К тому моменту, как подошел к концу пятый урок, Ячи твердо усвоила несколько вещей: во-первых, Цукишима не сдержал своего обещания, во-вторых, не посвятили в тайну только третьегодок, а в-третьих… Ячи стало лучше. Она уже не чувствовала тошнотворного волнения, заворачивая за угол, не так сильно шарахалась высоких людей и даже вышла на перерыве подышать свежим воздухом, не боясь быть пойманной.        И если поначалу постоянная компания, галдеющая под ухом, была непривычна, то на третий день такой опеки Ячи привыкла к этому настолько, что уже даже не помнила, каково это — ходить в одиночестве. Около нее то с набитым ртом болтал Хината, то разбавлял тишину неловкими шутками Ямагучи, а на второй день, к ее удивлению, во время обеда заявился в одиночестве Нишиноя-семпай. Причем сам он, судя по виду, был удивлен не меньше.        Единственный, почти не появлялся — сам Цукишима. Кажется, с того самого первого обеда, когда Ячи все поняла, он старательно обходил ее компанию стороной, избегая то ли ее общества, то ли разговора. В глубине души Ячи надеялась на второе.        За те несколько дней, пока ее ненавязчиво опекали, она даже сблизилась с Ямагучи, а отделенного от него Цукишиму все чаще видела с Танакой-саном. Это удивляло.        Старшеклассников из футбольного клуба она увидела лишь раз — и, встретившись взглядами с одним из них, вдруг почувствовала к неловко маячащему рядом Кагеяме настолько горячую благодарность, что отдала ему свой нетронутый пакет молока. Тот, кажется, был одинаково встревожен и обрадован этим фактом одновременно.

…

       Ячи впервые за несколько дней дошла до своего класса утром сама, в одиночестве. Причем, сонная, осознала она это не сразу, а лишь почувствовав, что ничто не отвлекает ее от дремоты на ходу. Ни чьи-то пихания в бок, ни звуки подзатыльников, ни громовые раскаты… Хотя отзвуки этих самых громовых раскатов она услышала уже на перерыве на выходе в коридор.        Сначала она услышала бурную реакцию Нишинои-семпая, затем знакомый довольный смех Танаки-сана, и лишь потом поняла, что звуки доносятся с улицы через открытое окно. Восторженно попискивал Хината, Кагеяма шикал на него без особого энтузиазма, а о присутствии в этой компании Цукишимы и Ямагучи можно было догадаться лишь по едва слышному:        — Эй, Цукки, а кто с…        — Ямагучи, не сейчас.        Ячи даже стало немного обидно, что ее не позвали. Правда, в следующую секунду она уже раскаялась за такой эгоизм, обругав себя на чем свет стоит. Но факт оставался фактом: она так и не поняла, о чем шла речь.        Недомолвка забылась уже во время обеда, когда в класс ввалилась обычная шумная толпа, возглавляемая Хинатой.

…

       Ячи услышала их прежде, чем завернуть за угол. Секунду назад она предвкушала интересную тренировку, а уже сейчас просто застыла на месте как вкопанная, вцепившись в лямки своего рюкзака. За все пролетевшие дни смелее она не стала ни на каплю, страх немного заглушила своим постоянным присутствием команда, а сейчас он вернулся — и с лихвой.        — …тот лысый придурок! — выплюнул кто-то из старшеклассников, и Ячи узнала голос.        — Может, рассказать учителю? — несмело предложила единственная девушка в компании.        — Дура? — коротко осведомился кто-то третий. — Очкарик сказал, что тогда они… да ты же слышала! Психи! Оба психи! Нас теперь отстранят! Твою мать, да нас могут вообще выгнать из клуба!..        — С чего это? — удивился первый.        — Ты себя в зеркало видел?!        Ячи медленно, стараясь издавать как можно меньше звуков, попятилась назад. Убедившись, что ее шагов не слышно, развернулась и помчалась назад, в школу. Тренировка подождет.

…

       Цукишима ждал возле спортзала, как и обещал. Ячи, немного запыхавшаяся, при виде него на секунду почувствовала привычную растерянность, тут же сменившуюся остаточной злостью. Только это позволило ей твердым шагом приблизиться и коротко сказать:        — Пошли? — и двинуться первой.        Цукишима молчал, хотя понимал, о чем пойдет речь. Ячи вдруг и сама стала оттягивать неприятную беседу, проникшись чистотой вечера. После душного спортзала и не менее душной раздевалки прохладный ветер и терпкий аромат, поднимающийся от нагретой земли, навевали совсем не те мысли.        Они шагали уже несколько минут, и Ячи вдруг поняла, что не чувствует неловкости или желания что-то сказать и разбавить тишину. Цукишима добровольно принимал молчание, но не презрительно-колко, как бы сделал это с Хинатой или Кагеямой, а мирно. И в обычное время не отличающийся разговорчивостью, сейчас он притих совсем, и Ячи отчетливо чувствовала его нежелание начинать разговор.        На перекрестке она остановилась, покрепче сжала лямки рюкзака и выпалила:        — Я просила Цукишиму-куна не вмешиваться таким способом!        Тот приподнял брови и сказал:        — Я и не вмешивался.        Сказал:        — Даже мысли не было.        От такой наглости у Ячи закончились слова. Она стояла, возмущенная, и пыталась найти то железное доказательство, что он неправ, что он вмешался далеко не мирным способом, несмотря на то, что обещал, и теперь по ее вине три человека исключены из клуба и отстранены от занятий за неподобающий вид, и что она не собирается больше… Мысли, мысли, дурацкие мысли гудели в голове, а Ячи все стояла и не могла озвучить ни одну из них.        — Эй, — вдруг вздохнул Цукишима, — перестань накручиваться. Ты же взорвешься.        Он шаркнул ботинком по асфальту и поправил ободок наушников на шее. Добавил:        — Я обещал ничего не делать — и я ничего не сделал. Пожалуй, то, что я сделал — это рассказал команде. Дальше все пошло без моего участия. Почти.        Ячи опустила голову, чувствуя, как горят щеки. У нее были подготовлены аргументы и факты, за последние несколько часов она прокрутила этот разговор в голове в разных вариациях раз сто, и ни в одном из случаев вся ее подготовка не разбивалась об эту спокойную уверенность на лице Цукишимы.        — Они заслужили, — вдруг тихо добавил он.        Тишину прервал звук двигателя. Автобус остановился на светофоре прямо перед ними, и Ячи несколько секунд невидящим взглядом смотрела на его номера. Цукишима молчал, ожидая ответа или хоть какой-нибудь реакции.        Ячи вдруг почувствовала себя безумно уставшей.        — Это мой автобус, — тихо сказала она. — Увидимся завтра.

…

       — Хе-хе, — Ячи почти видела, как Хината неловко треплет затылок, — так ты все знала с самого начала?        Его голос из динамика был совсем другой: спокойней и словно взрослее. Где-то на заднем фоне Ячи слышала звон посуды, мелодию из девчачьего мультика и какую-то типично-детскую болтовню, в которой время от времени мелькало имя Хинаты.        — Конечно, — Ячи улыбнулась в трубку, — еще с первого дня. Так… что насчет моего вопроса?        Хината молчал несколько секунд. Ячи казалось, будто он ходит по комнате.        — Цукишима засранец, — вдруг объявил он. — Он рассказал нам, но этих придурков не показал, так что мы таскались за тобой три дня, думали, что хоть ты их покажешь. Спрашивать напрямую было как-то… э-э… ну ты понимаешь. И, честное слово, — голос Хинаты обрастал возмущением, — никто из нас не знал, что они с Танакой-саном такое планируют! Даже нас не позвали!        Ячи захотелось закатить глаза и отвесить ему подзатыльник. Однако она зацепилась за сказанную фразу:        — То есть Цукишима-кун знал, что все это произойдет? — несмело спросила она.        Хината фыркнул так громко и протяжно, что Ячи приняла это за помехи и даже отвела телефон от уха. По голосу было слышно, что Хината усмехается:        — Еще как знал! Он же сам это придумал, с исключением из клуба и всем остальным… А Танака-сан просто пришел на место и все сделал, он… э-э… ну, он и так хотел, а тут ему еще и разрешают, — Хината хихикнул.        Развеселившись, на ее молчание он среагировал не сразу.        — Эй, Ячи-сан… — несмело проговорил он. — По-моему, я не должен был этого говорить тебе, да?

…

       Цукишима ждал на прежнем месте. Он выглядел безмятежно и расслабленно, и только непривычно всколоченные после тренировки волосы выдавали в нем человека, только что носившегося с мячами по спортзалу.        Ячи, прижимая к себе сумку со спортивной формой, остановилась рядом и вдруг почувствовала горячее желание вернуть все, как было: без всяких избитых старшеклассников, без всяких недомолвок и лжи. Пригладить, наконец, эти раздражающие торчащие волосы.        Тут Ячи сама испугалась своего беспричинного раздражения и глубоко вздохнула. Спокойно.        — Я не имела права злиться на Цукишиму-куна, — призналась она, — за то, что он просто действовал своими методами. Прошу прощения.        Покраснев, она попыталась привычно поклониться, но Цукишима удержал за плечо. Произнес:        — Я тоже. Извини, — и ничего не добавил.        Ячи кивнула. Они медленно побрели к автобусной остановке.