Это всё ты!

Злость вспыхивает неожиданно. Это словно озарение, удар по лицу, десять миллиграмм адреналина в сердце. Реанимация не поможет — лишь ток пронзает тело, выбивая землю из-под ног. Каждый раз одно и тоже. Мэтт толкает его к стене. Сильно, импульсивно, пугаясь зверя внутри. Гарри ударяется неслабо затылком. Прикрывает на пару мгновений глаза, задерживая дыхание и пытаясь не потерять себя в здесь и сейчас. Шумно выдыхает, отчего странная дрожь зарождается где-то под кожей. Под всей кожей. Нет исходной точки. От желания вдавить Шума в стену зудит пальцы, иглами впивается в нервы и растекается по венам. По-всем-этим-чертовым-сосудам-венам-артериям. Доходит до сердца и отравляет его. Мэтт больше не может противостоять этому. Он. Задыхается. От. Этой. Потребности. Тихий довольный рык, когда чувствует под пальцами мягкую и ровную кожу. Такую манящую и слишком горячую. Или это он замёрз? Сознание молчит. А руки тем временем жадно скользят по чужим рукам, с силой проводя по плечам и зарываясь в жёсткие волосы. Гарри пытается сказать что-то. По глазам видно. Но сдерживает себя, закусывает щёку и старается не дышать. Мэттью прижимается к нему ещё сильнее. Они почти соприкасаются носами. Не дышат оба. Смотрят внимательно. Ореховые глаза мечут молнии и горят праведным огнём. Даддарио собственник. Чёртов собственник, чтоб вас! Гарри это знает и именно поэтому старается молчать. Лучше переждать. Перетерпеть. Успокоиться и получать удовольствие. Такое острое, на грани с болью. Но самое яркое и сильное. Гарри нравится, когда сильно и жёстко. Нравится, когда до крика и сорванного голоса. До хрипа после. Нравится, когда не остаётся ни одной мысли. Пустота в голове. Вспышки под веками и метки на теле. Именно за этим он и идёт к Мэтту. Даддарио знает. Знает, что им бессовестно пользуются. Он злится. Срывается. Просит прощения. Проклинает себя, когда за Гарри закрывается дверь. Ищет встречи. Пытается поговорить. Изменить хоть что-то. Но когда Шум снова стоит на пороге, он не захлопывает дверь, как хотел сделать ни единожды, нет. Мэттью хватает за футболку/рубашку/майку/куртку и затаскивает внутрь. После злится. Срывается. И так по кругу. До чёртовой бесконечности. Гарри замирает, когда взгляд Даддарио неожиданно тускнеет и смягчается. И шумно выдыхает, словно из него выбили весь кислород одним ударом, когда Мэтт опускает руки и упирается лбом в его плечо. Шум не знает что делать. Так откровенно и со всё возрастающей паникой. Поднимает руку, чтобы... Что? Оттолкнуть? Успокоить? Обнять? Ударить? Не знает. Осторожно кладёт ладонь на спину Мэтта, чувствуя его дрожь. Прикрывает глаза, стараясь успокоить сердце, решившее, что ему мало место в клетке из рёбер. Эта дрожь передаётся и ему. — Ты холодный. Первые слова за вечер. За пару дней... ...недель. Почти месяц. Мэтт усмехается ему в плечо, тихо смеётся, а после с трудом выпрямляется. Не смотрит в глаза. Отводит взгляд, рассматривая что-то на полу. — Проваливай. Тихо. Холодно. Слишком не похоже на Даддарио. Хотя, откуда Гарри знать? Он не интересовался жизнью Мэтта. Не спрашивал. Все его знания заключались в услышанных разговорах, словах ребят из каста и случайных фраз самого Мэттью. Шум всегда уходил раньше, чем Даддарио решит поговорить. Не оставлял ему ни шанса, ни возможности. Не чувствовал угрызений совести. Но почему-то, когда Мэтт отворачивается, Гарри кажется, что его из машины водой окатили. Что-то начинает гаснуть внутри и трещать. Это пугает. Пугает настолько, что стоит Мэттью сделать два шага в сторону, как Шум хватает его за руку. Сам. Стискивает до онемевших пальцев. Чувствуя, как желудок скручивается внутри. Дышать становится всё сложнее. — Что? Нет, Гарри слышал и в первый раз. Но думает, что оглох. Странно. Он не понимает откуда взялись все эти чувства. Чёрт! Он вообще не понимает. — Проваливай, Гарри. Пустота в голосе Мэтта затягивает его. Неожиданно. Действительно неожиданно. Даддарио пытается вырвать руку, но Шум не отпускает. Какого хрена он не может отпустить руку Мэттью?! Но не может. Лишь сжимает сильней. Короткий и такой обжигающий безразличием взгляд. Слишком усталый. Нездоровое отчаяние прорывается наружу, перехватывая контроль над телом. Гарри тянет Даддарио за руку на себя, а после впечатывает его в стену. Так же, как это обычно делает с ним Мэтт. Удивление в ореховых глазах распаляет, давая понять — он делает всё правильно. Вплетает пальцы в непослушные волосы и тянет, вынуждая Мэттью склониться. Замирает в миллиметре от губ, проводя по ним языком и слыша, как прерывисто Даддарио выдыхает. Дьявольски довольная усмешка растягивает губы, и Гарри целует его. Так, как не позволял себе ни разу. Жадно. Голодно. До дрожи и пожара внутри. Так, как обычно позволял себя целовать. Мэтт хватается за него, сжимает пальцы крепко и, на ногах его удерживает лишь Гарри и стена. Да. До хрипоты смешно, но боль сладкой патокой обволакивает сердце. Полувсхлип, полустон. Гарри нравится. Нравится такой Мэттью. Оглушенный, растерянный и цепляющийся за него. Нравится, что он имеет такую власть над тем, кто заставлял его подчиняться. Тем, кто мстил и наказывал за каждый день-проведённый-не-вместе. Таких дней было много. Руки проворно хватают край серой футболки и практически срывают её с парня. Мэтт шипит, когда ударяется головой, на что Шум хмыкает. — Не особо приятно, да? Даддарио жмурится и приоткрывает один глаз, выглядя настолько нелепо, что Гарри не может сдержать смех. — Что смешного? Гарри замолкает. С минуту смотрит не мигая и выдаёт то, от чего Мэттью забывает, для чего нужен кислород. — Ты. Это всё ты, Даддарио. Чёртов ты, из-за которого моя жизнь летит под откос. Ты, которого я устал избегать. Ты, которого ненавижу. Ты, которого... Ещё один поцелуй. Горячий, громкий, мокрый и слишком нужный. Почему-то становится легче. От каждого движения, скольжения кожа по коже. От этих коротких поцелуев в шею и нетерпеливых рыков. От того, с какой силой они вжимаются друг в друга. Плевать, что было "до". Не важно, что будет "после". Каждый знает то, что не было сказано. Они боятся признать. Но начало уже положено.