Long day without you

Битва Пяти Воинств отгремела, пронеслась угрожающим пламенем по Средиземью. Опалила Одинокую гору, Дейл, Озерный город. И улеглась, сытая реками крови. Гномы едва оправились от потерь, и вот впереди замаячила еще одна: милый Бильбо, их верный господин-удача собирался покинуть их. Сразу после погребения. Насколько всем было бы легче, будь он рядом. Стоящий подле нового Короля, помнящий. Скорбящий вместе. Но Бильбо не смог. И не сможет никогда. Он едва сдерживался тогда, над скованным в своем ледяном спокойствии водопаде. Словно та вода, что застыла острым колким холодом, проникла в его сердце, сжала своей мертвой рукой и не желает отпускать добычу. Мертвый Король величественный и непобедимый. Не побежденный смертью, а принятый ею как равный. Воин, сражающийся за свой народ. Воин, умирающий за свой долг. Бильбо до онемевших ног сидел у тела Торина, судорожно сжимая холодные, рваные и липкие у раны края кольчуги. Сжимал так, как будто старался не выпустить душу Короля, удержать ее слабеющими пальцами. Когда подошел Балин, у бедного Бильбо уже не осталось сил даже скорбеть. Внутри свернулась ледяная змея, опутавшая, вонзившая зубы. Она, как чудовищное облегчение, просто лишила хоббита возможности чувствовать. Он сидел и смотрел на разгорающийся восход. На золотящее округу солнце, так похожее на переливы светлых волос Фили. На контрастные темные тени, ложащиеся длинными ветвями на Гору, подобно непослушным прядям из гривы Кили. Бильбо смотрел на серебряный перелив льда и видел нити серебра в бороде и тяжелых волосах Торина. Видел и падал в пропасть. Следующее, что помнил Бильбо - горечь во рту и сковывающий холод. Вокруг, на сколько хватало взгляда, простиралось серая равнина, окропленная кровью народов Средиземья. Факелы Эребора горели пустым алым пламенем, не освещающим практически ничего вокруг. Как будто вся сила огня сгинула, как сгинул Смауг. Даин должен был взойти на трон, и Бильбо понимал, что так должно. Но никак не мог простить его. За то, что выжил, за то, что оказался чуть более удачливым. Бильбо признал Дайна королем Эребора. Но не смог назвать его, даже про себя, Королем Под Горой. Им навсегда остался Торин. Еще несколько дней, слившихся в мерзлый стылый клубок, прошли в приготовлениях. К коронации, к погребению. Для хоббита это было в высшей степени варварством - не давая боли улечься, короновать иного. Чужого. - На троне всегда должен быть король, - пытался объяснить Балин, но ему и самому тяжело давался этот обычай. - Король умер. Да здравствует Король. Бильбо отводил глаза и вздыхал. Смог бы он признаться себе и Ему, если бы знал, что ждет впереди? Смог бы выгадать чуть больше времени? Бильбо не признавался даже себе в том подспудном, странном и безумном чувстве, что овладевало им в походе. Не смел представить, не смел поверить, что сможет найти взаимность. Теперь уже никогда не найдет. Погребальная церемония была пышной и безликой. Такой же, как и, наверняка, для всех прошлых Королей. Бильбо старался поддержать друзей, он даже прошел один ритуальный круг вместе со всеми, но не смог продолжать. Сердце схватило болью и страхом, неизбывным страхом смерти и неизвестности. Что там, за занавесью мрака? Что ждет Торина и племянников, таких храбрых, достойных лучшей участи? Чертоги Махала вставали пред Бильбо неизвестным массивом камня и темного холода, пронизанного звуками гномьих инструментов. И в его понимании, там совсем нечего было делать пылающим сердцам сынов Дарина. Бильбо хотел улизнуть незаметно, скользнуть тенью вдоль погруженных в траур чертогов, однако его перехватили у самых врат. Прощание было скомканным, но настоящим. - Входите без стука, - слова как будто насмешкой над самим Бильбо сорвались с губ. Он постучал тогда. Появился медвежьей тенью, гораздо более угрожающей и мощной, чем, например, Двалин. Торин был могущественен. Он был… Был. Спазмом схватило горло, и Бильбо грубовато развернувшись, зашагал прочь по хрустким и ломким камешкам. Гэндальф ждал чуть поодаль, привычно опираясь на посох. Рядом, сонно повесив головы, топтались лошадь и пони. Бильбо с трудом вскарабкался в седло и приказал себе ни за что не оборачиваться. Слишком свежими, слишком горячими и острыми были воспоминания. Как они увидели Гору впервые, с утеса далеко отсюда. Как приближались к ней, и льдины стучали о весла. В глазах у хоббита пеленой встали слезы: непролитые, невыстраданные. “Глаза Торина тогда горели ярче всех небесных светил”, - подумалось Бильбо. Горели верой и надеждой. Страстью жить во имя великой цели. В смерть он вошел также бесстрашно, пылая ярче восхода, оставляя за собой вечную память потомкам. Бильбо бездумно перебирал поводья, вспоминая тугие сплетения косичек на висках Торина. Кожаное седло скрипело так похоже. Можно было представить, что сзади перебирает копытами еще один пони, несущий Короля. В мыслях по зеленой траве глухо ударялись копыта мощного пони, тихо звякала кольчуга и слышался тихий и раскатистый голос Торина. - Мой дорогой Бильбо, - голос Гэндальфа был таким отличающимся, таким болезненно неправильным, что Бильбо вздрогнул. Вокруг резко проступили очертания холмов, на которых вдумчиво паслись пегие кони Беорна. Солнце светило ярко и ровно, совершенно не обращая внимания на то, что мир бедного Бильбо рассыпался на мелкие осколки. - Нет резона так глубоко уходить в себя. Жизнь продолжается. Она продолжится в тебе, во мне. Прорастет исцеляющей, спокойной памятью. Бильбо попытался не фыркнуть в ответ и не наброситься на старого волшебника с кулаками. Что он мог знать о зияющей дыре на месте когда-то бывшего сердца? Что он мог знать о темной зиме, за которой никогда не придет весна? Минула неделя, месяц. Один за другим, цепляясь друг за друга ажурными петлями, сменялись пейзажи. Гористая местность тянула за собой долгие равнины с вытоптанными и заброшенными пастбищами. Холодные ветра перекручивались спиралью с теплыми. Остался позади Ривенделл – исцеляющая магия эльфийских песен притупила боль, но так и не смогла заполнить пустоту. Элронд предлагал остаться, давая приют исстрадавшейся душе, но что от этого толку было Бильбо. Ривенделл, дом Беорна – все стало насмешкой над слишком хорошей памятью хоббита. Бильбо помнил каждый камешек, каждую плотно пригнанную доску – как будто навеки осталась выжженной на сетчатке цепочка следов Торина. Здесь они устраивались на ночлег, пытаясь втиснуться в узкое пространство. А вот там Торин стоял, задумчиво глядя вдаль, и его глаза напоминали тучи, свинцово-тяжелые и мрачные. Шир был знакомым и слишком умиротворенным. Травы здесь никогда не обагрялись горячей кровью, ветер не приносил отзвуки вражеского горна. Небеса не видели сражений. Не видели жизни. Той, настоящей. Бильбо чувствовал, что слишком остро воспринимает чью-то беззаботную жизнь, но ничего не мог с собой сделать. Он проваливался все глубже и глубже в свою боль. Аукцион и последующие несколько недель, пока Бильбо восстанавливал изначальный вид норы, как будто отодвинули холод и безнадежность, позволяя немного отдохнуть от груза боли. Зима ворвалась стужей и стылой, тупой ненавистью. Бильбо запирался в кабинете и часами изводил бумагу, в тщетной попытке описать путешествие Туда и Обратно. Каждый абзац начинался вполне сносно, к концу превращаясь в оду Королю. Хоббит ненавидел за это себя, Торина, Гэндальфа и всех гномов, по чьему умыслу он оказался втянут в путешествие. В конце концов, Бильбо надоело мучить себя и пергамент, и на следующем пустом листе он просто стал писать то, что само пишется. Боль, давно и прочно укоренившаяся в груди, стала понемногу отпускать, стоило хоббиту вывести первую строчку обращения. Еще один долгий день без тебя, мой друг… Бильбо обмакнул перо в чернила и продолжил разговор с призраком прошлого. Прошлого ли? Знаешь, многое успело случиться без тебя. Я хотел бы рассказать тебе все, когда мы вновь увидимся. Ты помнишь, с чего мы начали, откуда сделали первый шаг? С тех пор столько всего успело произойти. Кто мог знать, что пройдя столько бесконечных лиг, я буду стоять пред тобой, говоря о другом мире. Путешествие было очень правильным, но кто сказал нам, что конец будет счастливым? То был усердный труд, и за него грядет награда. Мы в последний раз говорили с тобой в другой реальности. И последний путь когда-нибудь мы сможем пройти вместе. Сначала наш путь был общим только на бумаге. Мы были никем. Та малость, что связывала нас нитью, нескоро стала дружбой. Однако узы, в которые она превратилась, стали крепче чего бы то ни было на свете. Мы сами назначаем цель, к которой движемся. И я запомнил тебя таким, сильным и страстным, в час когда ты покинул этот мир. Последний наш диалог, последний путь, да осветит тебе его солнце. Я буду дорожить каждым моментом вместе, каждым воспоминанием. В конце пути нас будет ждать встреча. Пообещай мне, что ты тоже расскажешь мне все, что случилось, когда ты ушел? * Чернила смешивались со слезами и застывали на желтой бумаге. Почерк у Бильбо, как тот ни старался, дрожал, терял четкость и аккуратность. Но хоббит верил, знал, что тот, кому предназначаются эти строки, прочтет и поймет их. Песок прошуршал по пергаменту, высушивая темную синь. С тихим шорохом свернулся свиток. Бильбо, едва видящий хоть что-то сквозь слезы, поднялся и почти неосознанно вышел из норы. Ноги сами несли его за холм, туда, где проклевывался росток желудя из сада Беорна. Бильбо опустился на чуть влажную землю, машинально провел рукой по холмику. Потом развернул свиток и стал негромко читать его вслух. Он читал деревьям, что шептали вокруг, земле и траве. Он читал ветру, что захватывал слова и уносил далеко на восток, к Одинокой Горе. И слышался Бильбо тихий и мелодичный отзвук его собственных слов – или ответ, принесенный издалека – в конце пути мы встретимся, мой друг. ____ * текст письма почти полностью взят из песни Wiz Khalifa feat Charlie Puth – See You Again и адаптирован под фик