Привычки

      Крис любит кофе с молоком поздно вечером.       Темная пелена медленно окутывает город, поглощая все больше света. Люди, как маленькие дети, боятся остаться наедине с темнотой, поэтому количество зажженных лампочек с каждой минутой растет в геометрической прогрессии. Все мы тянемся к свету, пытаясь выкарабкаться из этой грязи; спотыкаемся на начале пути, окунаясь в болото снова. Кто-то не выдерживает. И уже не сам идет вверх, а просто закапывает глубже своих врагов и друзей, при этом оставаясь на месте.       Знаете, что самое страшное? Нет, не упасть за несколько шагов до вершины, а остановится. Даже когда разбиваешься вдребезги, у тебя есть шанс. Ты еще можешь склеить эту хрустальную вазу, под названием душа, хотя и не хватает сотни кусочков. Ты можешь подняться с колен, а если даже и нет, то у тебя все еще есть возможность ползти назло всем.       Тысячи людей сдаются, не в силах перебороть самих себя. Разве это возможно, остановиться? Разочароваться в жизни на столько, чтобы прекратить движение. Уничтожать других, при этом задыхаться от собственной неспособности. Кричать при малейшей физической боли и молчать, когда до тошноты противно из-за гнили, которая уже стала частью тебя, неотъемлемой частью.       Крис относился к той категории людей, которые смогли возобновить движение. Восстать из мертвых – глупая фраза, которая точно вписывается в описание его состояния тогда.       Никто не знал. Все свято верили, что он в Америке: развлекается, учится, живет на полную. А не подыхает в одиночестве. Вильям. Даже он не знал об этом периоде в его жизни. Когда он впервые вдохнул безвыходность.       Сестра умерла от рака в четыре. Именно в этот момент все поменялось: от внешности до характера. Так проще. Беззаботно-соблазнительная улыбочка умело скрывает следы прошлого; а настоящее хоть и давит, пытаясь прогнуть тебя, сломать, не может нанести еще большего вреда. — Я хотел помочь, очень сильно хотел, но не мог, — произносит на выдохе он, опуская голову немного вниз. Плечи непривычно опушены, а руки сжимают плед. — Видел, как она умирает с каждым днем. Видел, как тухнет ее взгляд, бледнеет кожа. Она смеялась до последнего. Эва, ей было всего четыре!       Слова обрываются так же резко, как и начались. Стеклянными глазами он смотрит в пол. Да, мужчины же не плачут. Пальцы сильнее впиваются в кусок ткани, будто бы он хочет деть куда-то свою боль.       Девушка медленно подходит ближе и поднимает его голову, шепча как заклятие: "Все хорошо". Крис резко подается вперед, заключая ее в крепкие объятья. Его всего трясет изнутри, а рваные вздохи только ухудшают ситуацию. Но стало легче. Носить в себе всю боль на протяжении пяти лет слишком сложно, до невозможности.       Этот вечер был одним из немногих, когда Крис и Эва проводили его вместе без каких-либо преград. Они просто отдыхали от сотен проблем, от вечеринок, от постоянного движения. Все было спокойно, тихо. Но как-то резко обсуждение фильма преобразилось в душевные рассказы. Оказалось, что они хранят в себе слишком много боли, которая, кажется, разрывает их изнутри. — Знаешь, ты единственная, кто об этом знает, — невзначай бросит он после. И быстро поменяет тему, чтобы не напоминать снова о моменте его слабости. — Может, кофе выпьем?       Эва рассеяно кивает. В голове все еще не укладывается то факт, что Кристофер Шистад столько пережил. Посмотрев на него впервые, все безоговорочно скажут, что он папенькин сынок, привыкший к роскошной жизни с рождения. Во второй раз Вам покажется, что он бабник и тусовщик. Но и даже после сотого раза, вы не увидите его настоящей сущности: хрупкой и ранимой.       Мун выходит из транса только когда чувствует приятный запах кофе, доносящийся из кухни. Она неспеша садится за стол, смотря на парня. — С молоком? — кажется, что это вопрос не нуждается в ответе. Ведь Шистад прекрасно знает, что она просто обожает кофе с молоком поздно вечером.