a face to call home

— Как ты сказал, тебя зовут? — Павел Андреевич, сэр. — Павел Андре. Как-как? Чехов произносит медленнее, растягивая по буквам: — Ан-дре-е-вич, сэр. У русских принято носить кроме имени и фамилии еще и отчество — имя отца. Боунс лишь тихо вздыхает: — Почему у русских все так сложно? Ему уже осточертела эта миссия, а ведь не прошло еще и пары месяцев, как они очутились в открытом космосе на этом корабле. Корабле, который в ближайшие пять лет будет его домом, но почему-то кажется ему металлической холодной клеткой, и ни в одном его закоулке он не может найти и намека на дом. Чехов — как маленькая ракета, выстреливает каждый раз неожиданно и оставляет Боунса в смятении. Ему семнадцать, а знаний в этой кудрявой голове, кажется, на все девяносто. Маккой не преувеличивает — иногда Чехов умудряется ляпнуть что-то, что мог сказать только умудренный жизнью старец. Маккой поднимается каждое утро, выпивает кружку паршивого кофе из репликатора, который очевидно может сделать только слегка горьковатое, почти безвкусное нечто, и идет в медотсек. Когда он учился на медицинском, то конечно представлял, что ему придется столкнуться с космосом напрямую, но никогда бы не мог подумать, что космос и все его далекие галактики, планеты-карлики, гиганты и суперновые будут казаться такими далекими, даже если он будет ближе к ним, чем когда-либо мог представить. Такими далекими, как была Мириам в последние несколько месяцев, что они были вместе. Чехов — это до ужаса сложное сочетание звуков, каких-то шипящих согласных, которые просто отказываются складываться в нужное слово. Они с ним сталкиваются довольно редко, и поэтому когда Лео в очередной раз собирается с духом, чтобы произнести «Павел Андреевич», Чехов словно читает его мысли и произносит: — Можете звать меня Паша. Не то, чтобы это было легче произнести. Когда они делают остановку в Йорктауне, и у экипажа есть время немного отдохнуть, на восторженные реплики Кирка и улыбки медсестер Лео лишь раздраженно кивает и ждет возвращения на корабль, потому что хоть это и не дом, но там он хотя бы может заняться делом. Чехов — это слишком много выпитых шотов и самые энергичные танцы на свете. Когда вечером они идут в бар, то Маккой явно не ожидает увидеть там кружащегося и хохочущего Пашу, который светится, кажется, еще больше, когда ловит на себе его взгляд. Юный энсин сегодня в центре внимания, как это часто бывает, остальные стоят вокруг него и ловят на себе лучи этого пылающего солнца. Лео всегда говорил, что космос — это опасное место, готовое сожрать с потрохами любого, кто хоть на секунду почувствует, что способен мериться с ним силами. Это приобретает новый смысл, когда во время одного из заданий Чехов опускается с другими на поверхность планеты совершенно здоровым, а возвращается — еле-еле живым. Так, что почти не дышит, а его лицо — это смесь грязи и запекшейся крови. За это время они уже несколько раз попадали в похожие передряги, и Маккой уже привык орудовать быстро, механически отдавать приказы другим. Раненые тела — это всего лишь тела, и ничего больше, и Лео здесь для того, чтобы они вновь стали людьми. Но с Чеховым почему-то все по-другому. Маккой стоит над юным израненным телом, и ему кажется, что само время в этот момент останавливается. Он не может пошевелиться, пока одна из медсестер не касается его руки и говорит, что начинать операцию нужно как можно скорее. Чехов — это закрытые глаза и вьющиеся волосы, которые разбросаны по подушке. За эти несколько дней они будто даже успели немного отрасти и Лео ловит себя на мысли, что хочет положить ярко-желтый цветок ему за ухо. Когда Чехов наконец-то просыпается, то Лео не может не расплыться в улыбке. Паша переводит взгляд на него, и слабым голосом произносит: — Как долго… я был без сознания? Маккой тихонько дотрагивается до его руки, на которой сильнее, чем когда-либо, заметны голубоватые разливы вен и угловатые косточки. — Три дня, Паша. — Только не говорите, что все это время сидели здесь. Чехов — это слабая улыбка и ореховые глаза, от которых у Лео внутри разливается какое-то необычное тепло. Он ничего не отвечает, а лишь тихо смеется, качая головой. И будь он проклят, если знает, почему этот кудрявый парень становится единственным, что он может назвать домом на этом корабле.