1973

Она была красива, объективно красива. Будто сошла только что с открытки в стиле пин-ап: густые каштановые волосы, уложенные небрежными волнами, выразительные глаза с длинными ресницами, маленький ротик, напомаженный алым. Крутые бедра, тонкая талия, пышная высокая грудь. Возможно, если бы он выбрал какую-то другую — более угловатую, с более резкими чертами лица, со стрижкой покороче — что-то могло получиться. Но нет. Уж если браться за что-то, то сразу на высшей категории сложности. Пройти через это на глазах у всех, перебороть себя, и тогда все остальное будет нипочем, и можно будет с облегчением рассмеяться в лицо завистникам и клеветникам. Рэнди Паттерсон считал так, и руководствовался этим правилом всю жизнь. Все свои долгие семнадцать лет. И вот теперь первая красавица их выпускного класса Линда Тёрнер, горячая штучка, по которой сходили с ума все парни начиная со средней школы, и за право прогуляться под ручку с которой одиннадцатиклассники кроме шуток били друг другу морды, лежала в его постели в одном тонком кружевном белье. В левой руке у нее была бутылка пива, в правой сигарета; пепел она, ничтоже сумняшеся, стряхивала в стоящий на тумбочке стакан, то и дело промахиваясь: Линда, как и все без исключения в этом месте в этот час, была заметно нетрезва. Рэнди курил в форточку. Из одежды на нем были только полурасстегнутые брюки, и острые лопатки торчали крыльями на ссутуленной худой спине. Ему было холодно возле открытого окна, но признаваться в этом Линде он не собирался. — Я просто немного перебрал, — уверенно произнес он, разглядывая поблескивающую в свете фонарей водную гладь бассейна во дворе. — Такое бывает. Вот на позапрошлой вечеринке... — Брось заливать, дорогуша, — с благодушным смешком перебила его Линда, покачивая бутылкой. — Как будто я не знаю, как выглядят парни, впервые остающиеся наедине с девушкой. Боятся притронуться, как будто у меня там все надувное, вот-вот лопнет, — она снова рассмеялась и игриво взглянула на трогательно-серьезного парня, который затеял всю эту возню с вечеринкой в опустевшем родительском доме только для того, чтобы затащить ее в постель. И в результате облажался. Просто не смог ничего в самый ответственный момент, несмотря на ее активное и умелое — в этом не откажешь — участие. Действительно бывает, чего уж там. — Я не... —возмутился Рэнди, но неудачно вдохнул, закашлялся, разгоняя дым рукой. — Успокойся, все нормально. Ты хороший парень, найдешь еще, с кем лишиться невинности. Хотя целуешься ты, между прочим, очень классно, — она мечтательно улыбнулась и затянулась дымом. — Кто научил, если не секрет? Он покосился на нее, замерев с догорающей в пальцах сигаретой. Линда, похоже, действительно видела его насквозь. И сейчас бы наврать с три короба, вспомнить имя какой-нибудь второй по популярности девчонки в школе... но отчего-то совсем не хотелось. Сколько еще будет этого вранья? Родителям, друзьям, девушкам, самому себе... Что, всю жизнь так вот и прятаться — как будто ты сделал что-то плохое, нарочно решил стать таким, чтобы всех позлить? — Алан, — вдруг неожиданно для себя ляпнул Рэнди. — Алан МакКейн, он в прошлом году выпустился, помнишь может? — Алан? Чему он мог научить, он же с девчонками вообще не... —она вдруг запнулась, медленно опустила поднесенную к губам бутылку пива, так же медленно постепенно меняясь в лице. От ленивой беззлобной ехидцы к крайней степени удивления, даже испуга... и следом — к опасливому, но оттого еще более неуемному любопытству. Так ребенок, блестя глазами, смотрит на новенький отцовский револьвер, который категорически запрещают трогать — но если немножко, одним пальчиком, пока никто не смотрит, то это ведь не страшно, правда?.. — Так это... ты... ты из «этих» что ли?.. — прошептала она завороженно, вытянув шею и глядя чуть исподлобья, ожидая реакции парня, приготовившись читать его эмоции по мельчайшим движениям бровей, рук и губ. Однако это не потребовалось: Рэнди просто кивнул, пожал плечами и с независимым видом уставился снова в окно. — Тогда зачем... это все? — она повела в воздухе бутылкой, опустила взгляд, будто бы впервые видя свое рано оформившееся, от природы соблазнительное тело, будто бы глядя на него чужими глазами. Глазами человека, который — вот новость! — даже не думал ее желать, как это делали все мужчины вокруг. И тут же сама поняла ответ на свой вопрос. Конечно. Каково парню, который тем более стремится к популярности среди сверстников, не интересоваться девушками, не иметь в этой сфере никакого опыта, не мочь даже поддержать разговор на тему «кто, когда и как кого завалил в койку». Он надеялся исправиться — с ее помощью. И у него ничего не вышло. Это посерьезнее будет, чем потеря девственности. Это... Это, если вдуматься, невероятно трогательно. — Рэнди, слушай, — она поерзала на кровати, подбирая под себя ноги, прикрываясь краем одеяла, туша следом сигарету о край стакана, — я ценю, что ты выбрал именно меня, и что все мне рассказал... Не расстраивайся, пожалуйста. Против природы не попрешь, знаешь ли. Ты правда классный. Спасибо, что позвал на вечеринку. Он слушал ее сбивчивые признания, сжимая в пальцах давно погасший окурок. Может, он еще пожалеет, что открыл ей все как на духу... а может и нет. Почему-то интуиция подсказывала, что если и можно довериться кому-то в этом странном и жестоком мире подростковых войн за самоутверждение, то Линда Тёрнер — самый подходящий для этого персонаж. — Мы можем попробовать еще раз, — предложил он наконец глухо, выкинув окурок в окно и задвинув раму, оборачиваясь к кровати, засунув руки в карманы. — Утром, например. Предки вернутся только к обеду, так что... — Не надо, — мягко отозвалась Линда, примирительно улыбнувшись, окончательно подтягивая ноги, усаживаясь по-турецки среди подушек и одеял, чувствуя неожиданное облегчение от того, что не надо — в кои-то веки! — в присутствии парня принимать изящные позы, держать марку роковой красотки и томно стрелять глазами. — В смысле, если захочешь — попробуем, но через силу-то зачем? Ты думаешь, что должен — а кому именно? Не пошли бы они все к черту с такими долгами? Она улыбнулась ему ободряющей улыбкой товарища по оружию, заговорщика и бунтаря. Ей тоже день и ночь твердили о том, что она должна. Должна учиться, должна быть скромной, милой, приветливой, должна найти себе жениха и сразу же после школы вылететь замуж, чтобы благоговейно хлопотать у плиты в сопровождении пятерых сопливых детей — и так до конца жизни. Так думают ее предки. Но она все равно делает то, что считает нужным, и ничего, небо не рухнуло от этого на землю, и даже истеричная маман с ее вечным запасом сердечных капель пока не намеревается сходить в гроб от вопиюще безнравственного поведения дочери. Так почему Рэнди не может вести себя, как ему вздумается? Кому от этого будет хуже? Нет, конечно, встать на площадке перед школой и орать «я люблю парней» все же не стоит, равно как и прямо сообщать об этом всем друзьям и родителям. Это вещь все-таки посерьезнее, чем гулянки, пиво и пара сигарет в месяц. Но пытаться себя переделать — зачем? Чтобы быть худшим из равных, всю жизнь терзаться виной и злобой, втайне мечтая о прекрасном мире, который у него отняли — мире, где он мог бы быть собой?.. Рэнди слушал ее, не отводя взгляда, и постепенно почти против воли расплывался в еще смущенной, но искренней и радостной улыбке. Он ждал с ее стороны чего угодно, от обиды и гнева до снисходительных увещеваний, мол, повзрослеешь — перебесишься... но мысль о том, что становиться «нормальным» вовсе не обязательно, была чем-то революционным, заражала пьянящим духом свободы. Будто открывала широкие сверкающие ворота там, где он безуспешно пытался протиснуться в подзаборный лаз, сложив в три погибели свое длинное нескладное тело. Притвориться обыкновенным несложно. Можно не афишировать свои забавы с парнями, можно гулять с девчонками, можно даже жениться и завести детей — наверное, если подобрать кого-то достаточно мужеподобного, то в полной темноте и через викторианскую дырку в простыне исполнить супружеский долг вполне удастся. А вот сделать так, чтобы тебя любили и уважали таким как есть, восхищались тобой — не вопреки даже, не по-ханжески «несмотря на», а просто «притом что» — вот это серьезная цель, вот это ему по росту! Не прямо сейчас, конечно. Сейчас он слишком зависит от отца, а тот твердо намерен передать дела наследнику только в том случае, если из него удастся воспитать «настоящего мужчину». Даже не особо протестует по такому случаю против подобных вечеринок в особняке: ну как же, мол, подрастающему парню без выпивки и девочек?.. — Ты только никому, ладно?.. — он сделал несколько шагов к кровати и присел на ее край, подняв взгляд на тут же энергично закивавшую Линду. Теперь, избавившись от тяжкой необходимости строить из себя самца, он и говорил куда искреннее, и чувствовал себя веселее. Линда вдруг стала ему очень приятна, и он, повинуясь порыву, придвинулся к ней ближе и с улыбкой заключил в объятия. Та, рассмеявшись кокетливо, попыталась отпихнуть его от себя своей маленькой ладошкой, но, естественно, не преуспела: после недолгой шутливой борьбы, попутно залив постель выплеснувшимся из бутылки пивом, оба завалились на кровать, все так же в обнимку, тяжело переводя дыхание после смеха и глядя в потолок. Каждый думал о чем-то своем, понимая при этом другого без слов. Бутылку передавали друг другу и отхлебывали из нее по очереди, рискуя поперхнуться лежа, пока она не опустела окончательно. — Я еще принесу, — вызвался Рэнди, поднимаясь и с высоты своего роста взглянув на девушку. В такой завуалированной форме прозвучало приглашение, или даже просьба не уходить никуда, остаться на ночь в его спальне. И Линда, чуть прищурившись хитро, окинула его оценивающим взглядом, после короткой паузы с улыбкой кивнув: — И поесть что-нибудь. Вечно так на этих вечеринках — сидишь вся из себя загадочная, делаешь вид, что питаешься только ресторанной едой, а не этими вашими крылышками баффало... а потом живот подводит, да и похмелье на голодный желудок хуже. Окрыленный таким доверием, Рэнди улыбнулся в ответ и поскакал на кухню. Возвращаясь с двумя бутылками пива из холодильника и остатками пиццы в коробке, он проходил по темным коридорам особняка, прислушиваясь к раздающимся из комнат — а то и просто из укромных углов под лестницей или возле балкона — хихиканью и томным вздохам. Да уж, был бы номер, если бы Линда сейчас ушла и кто-нибудь засек, что хозяин вечеринки эту ночь провел один. Поползли бы в лучшем случае насмешки, в худшем слухи — ведь их с Аланом дружба всегда была на виду. Теперь же алиби железное, Линда на его стороне, и уж ее-то слова заткнут рот кому угодно. Правда правдой, но решать, когда, кому и в каких дозах ее предъявлять, Рэнди Паттерсон будет сам. — Значит так, — объявил он с набитым ртом, запивая второй кусок пиццы холодным пивом. Линда, без стеснения орудовавшая в коробке, подняла на него вопросительный взгляд. — План такой. Предки приезжают завтра к двум, домработницы взяли отгул — я с ними договорился. Так что с утра здесь будет еще полно народу, кто посовестливее — будет разгребать бардак, остальные просто тихонько возвращаться к жизни. Можешь выйти из спальни как-нибудь так... позаметнее? Понимаешь, — он чуть виновато пожал плечами, — ты конечно права, что никто никому ничего не обязан, но... — Понимаю, конечно, — кивнула она деловито. — Афишировать им всю подноготную ты тоже не обязан. Не волнуйся, изображу, будто такой волшебной ночи у меня еще никогда в жизни не было. Кстати, — она хохотнула, оглянувшись на негромко подвывавший в углу проигрыватель, и отсалютовала недоеденным куском пиццы, — такой действительно еще никогда не было. Будвайзер, Боуи и крошки в постели — что может быть лучше? — Только то же самое в бесподобной компании, — к Рэнди уже полностью вернулось настроение и способность в каждое мгновение быть уверенным в собственной неотразимости, и, парируя реплику девушки, он картинно-горделиво приосанился — за что заслужил тычок в плечо холеным кулачком, и радостно заржал. А отсмеявшись, продолжил, — И еще. Пока не совсем помаду стерла — оставь несколько следов на наволочке. Это уже скорее для предков. Батя спит и видит, как я буду по его примеру за каждой юбкой волочиться — пусть порадуется старикан. — Да не вопрос, — Линда обтерла руки об коробку снаружи, и, не откладывая дела в долгий ящик, стиснула в объятиях одну из подушек, покрывая ее поцелуями и бормоча страстные признания. Рэнди, наблюдая за этим, покатывался со смеху и еле успел отобрать подушку, чтобы та не выглядела так, будто Линду тыкали в нее лицом, как котенка в его лужу. Прокомментировать свои опасения он также успел, и под воинственное «Ах так?!» получил второй подушкой по затылку, вторично расплескав пиво на кровать. Подобного оскорбления наследник гордой семьи Паттерсонов стерпеть не мог, и, поставив бутылку на пол, немедленно отплатил той же монетой. Под пыхтение и азартные выкрики бойцов кровать шаталась и скрипела до тех пор, пока оба, утомленные, не угнездились в ней, заключив перемирие и чокнувшись по этому случаю остатками пива — чтобы через полчаса, вдоволь наболтавшись, мешая, по подростковому обыкновению, всякие глупости с самыми серьезными для обоих темами, отойти ко сну. Этажом ниже, в гостиной двое одноклассников Рэнди, которым не досталось в эту ночь ни девушки, ни полноценного спального места, прислушивались к шуму сверху. И, ерзая в креслах, отчаянно завидовали богатенькому папенькиному сынку, сумевшему завоевать благосклонность раскрепощенной красотки — но не знали, что на самом деле он обрел гораздо, гораздо больше, чем им представлялось. Рэнди Паттерсон в этот вечер начал становиться собой.