Танцующие в толпе

Будильник прозвучал ровно в шесть, ни минутой позже, ни минутой раньше. Механизму в этом новом дивном мире нет права ошибаться, особенно в таких вещах, как время. Будущее наступило и непоколебимо шагает по миру. Изменилось, казалось бы, всё, но звук будильника оставался неизменно мерзким, всегда врывающимся в сон не вовремя, вытаскивая человеческие души из мира грез в наш технически развитый мир, полный жестокости. Он лежал на кровати. Вряд ли ему что-то снилось, а если и снилось, то он даже этого не запомнил бы. Продрав, наконец, глаза и взглянув на серый от влажности потолок, мужчина тяжело вздохнул. Это утро отличалось от остальных совсем немногим, но в то же время различия были просто колоссальны. Да, вновь всё было угрюмым, но какой день за последние два года не был таким же? Надев тапочки и погладив больное колено, мужчина направился в ванну. Уже принимая душ, он в очередной раз задумался о своей жизни, о том, сделал ли он хоть что-то важное. Герман Минь родился в старом Санкт-Петербурге, еще до событий Столкновения, он даже успел ребёнком застать небо без той тонкой полосы астероидов, которая теперь окружает нашу планету, и видел Луну, некогда идеально круглую Луну. И, пускай, всё вышесказанное звучит крайне романтично, Герман не был склонен к сантиментам. Еще в раннем детстве в нём был виден, чуть ли не ощутим, тот самый стержень, который отделяет сильных от слабых, может, на это повлияла ранняя смерть матери, или отец, который бросил его ещё до его рождения. Китаянка-мать безумно любила своё чадо, пытаясь дать ему всё самое лучшее, и умерла от не самого лучшего героина, когда Герману было всего пять. После смерти матери Минь попал в уникальную программу для сирот, которых вне зависимости от возраста забирали в кадетские училища, больше походившие на концлагеря. Тогда ещё находившаяся на грани гражданской войны Российская Федерация пыталась всеми силами спасти своё бедственное положение. Закончив принимать душ, побрившись, Герман продолжал терзать себя одной мыслью: "А вдруг не получится?" Вдруг все эти два года подготовки, два года истязаний себя и других, вдруг эта внезапно появившаяся надежда на то, что жизнь обрела смысл, вдруг это всё просто иллюзия, и сегодня в семь вечера магия разрушится, карета превратится в тыкву, а Герман Минь исчезнет в небытие, словно его и не было. Он уже переместился на кухню и принялся за завтрак. "Тогда..." - думал Герман, - "Тогда легче сразу себя убить." - он покрутил нож в руке, - "Легче вогнать лезвие себе в шею и, кряхтя, рухнуть на пол, залив всю мебель в этом прогнившем доме кровью. В этом и то будет больше смысла, нежели в жизни без цели." Он присел, в глазах потемнело, сознание пыталось покинуть мужчину, поэтому, недолго думая, он вонзил нож себе в ногу. Неглубоко, так, для бывшего спецназовца легкая царапина, но от боли мозг сразу прояснился. "Нельзя дать себе сломаться, не сегодня. Не сейчас." Положив на тарелку два вареных яйца, огурец и кусочек тоста с маслом, он направился в подвал. В подвале было темно, темнее, чем должно было быть. Даже самые маленькие отверстия и окна, выходящие наружу, были забиты досками. Никому не следует знать, что тут происходит. Никому. - Доброе утро, Елизавета. Голос его был хриповат, но было видно, как он старается быть мягким и вежливым. Она сидела на матрасе, порванное платье и почерневшие от грязи ноги говорили о том, что тут она была не первый день. Стальная цепь, прикрепленная к ошейнику, и намордник не давали пленнице ни убежать, ни кричать. - Всё делаем как обычно, Лиза, - голос его все еще был нежен. - Я снимаю ошейник, ты кушаешь, мы мило болтаем. Будешь кричать или убегать, - он указал на большой синяк у девушки на плече, - будет так же, как и всегда. Хорошо? Девушка не плакала и лишь кивнула. Герман подошел и, достав из кармана ключ, освободил девушку от ошейника. Затем он пододвинул девушке тарелку с едой, и та начала жадно её уплетать. - Ну, не торопись ты так, прожёвывай хоть. - смеясь, произнес мужчина и сел на стул напротив девушки. - Ты так и не читала их? В нескольких метрах от Елизаветы лежала стопка журналов, которые заботливо ей принес Герман, в надежде, что хоть немного, но девушка поймет его. Девушка не обратила на слова Германа никакого внимания, продолжая свою утреннюю трапезу. - А зря вот не читаешь, в своё время если бы не они, я бы, наверное, спятил. Девушка подняла на мгновенье глаза и многозначительно фыркнула. Теперь уже Герман не обращал внимания на неё. - Да-да, тебе кажется это смешным, а я кажусь безумным, но у меня есть цель. План. Хочешь историю? Думаю, нет, но кто тебя спрашивать будет. Три года тому назад наше любимое антитеррористическое управление расправилось с группой экстремистов, ребята хотели, как казалось тогда, взрывать людей направо и налево, и национальное управление антитеррористической работы пришло к ним в дома и убило всех. НУАР был беспощаден, забрал у них не только жизни, но и их собственность. Этот дом раньше принадлежал одной мелкой сошке данной группировки. Его убили, семью отправили в сибирский округ, а дом по программе встал в очередь и ждал своего нового хозяина. Им оказался я, вернувшийся с войны, который был никому не нужен. - Ну, теперь ты нужен будешь НУАР за это всё, и когда они тебя найдут... - с набитым ртом произнесла девушка. Ей уже не было страшно, скорее всё равно, её пока не били, особо сильно не били, и даже кормят раз в сутки, сбежать не выйдет, а выходит, приходится надеяться на чудо. - НУАР? - Герман очень фальшиво рассмеялся. - Я приходил к ним ещё до получения этого дома, ещё до всего этого. И знаешь, что они мне ответили? Что я им не подхожу! Так что им я не нужен, они уверены, что я просто ветеран, давно списанный в утиль. - Мужчина тяжело вздохнул. - Я, собственно, и сам так думал, но оказывается, херовенько работают наши защитники, и кто-то ещё из экстремистов остался на свободе. И они начали слать мне свои журналы, эту свою никому не нужную продукцию, и знаешь, что? Сначала это было смешно. Такой бред, такие идеи, такие никому не нужные истины, но среди тонн этого дерьма, этой грязи, был спрятан бриллиант, та суть, которая помогла мне снова жить. Тебе ведь интересно, что я познал там? Девушка, доев, отрицательно помотала головой. Ей было плевать и на суть, и на идеи, ей просто хотелось переждать этот кошмар. Герман, печально вздохнув и надев на лицо девушке намордник, забрал тарелку и направился к выходу из подвала. "Скоро она поймет", - подумал он, - "Скоро они все поймут". Рёв мотора на мгновенье оглушил Германа, всё вокруг закружилось, как и ранее утром, и пришлось положить голову на обитый кожей руль. Война просто так не забывается, сколько ты ни глотай таблеток, сколько ни пей алкоголя, война не покинет тебя. Она будет смиренно следовать за тобой, указывая на былые ошибки, на то, что бился ты непонятно зачем. Война покажет тебе вновь и вновь плачущих жён и матерей, жертв обстоятельств, с которых нечего взять. Такой же жертвой нелепых совпадений была и Елизавета, милая девочка, которая решила без спроса погонять на папиной машине. Сама машина особой ценности не представляла, а вот находящийся в ней пропуск на закрытый объект, участок дороги будущего, соединяющей две столицы, и был нужен Герману. Пропуск Герман взял, параллельно прихватив девушку. Он решил, что так будет даже лучше, похищение дочери какого-то прораба вряд ли насторожит полицию или НУАР, а про пропуск уж точно теперь никто не вспомнит. Герман оклемался не сразу, боль вырубила его почти на час, оставив после себя легкое головокружение. Пора было ехать. Если он всё верно рассчитал, несмотря на этот лёгкий инцидент, у него было достаточно времени, чтобы успеть сделать самое главное. Он ещё раз бросил взгляд на небо, на пояс астероидов и на длинную дорогу, ведущую к цели. На сидении лежал последний из принесённых ему журналов, который был не похож на все остальные. Тексты в нем были написаны несвязно и не был понятен посыл. Герман решил, что на этом его знакомство с литературой революционеров объединённой Руси стоит завершить, и так и оставил его на сидении своей машины. Старенькая газель, которая считалась живым раритетом, тронулась с места. Герман часто, сидя за рулем, вспоминал слова командира роты о том, что когда в стране появятся хорошие дороги, возможно, иссякнут дураки. Умер он, кстати, на глазах Германа, когда какой-то свой же дурак неудачно бросил тепловую гранату. На похоронах всем рассказывали байки о смерти героя, о храбрости и чести. Тогда старший сержант Минь не придавал этому особого значения, лишь спустя время до него дошло всё величие происходящего. Дороги в стране, правда, что до, что после смерти командира лучше не стали. Шанс схватить гранату в спину всё так же велик. Путь до места назначения был достаточно спокойный, было странно и даже удивительно, что все временные посты НУАР, выставленные на время проведения торжественного мероприятия, не обращали внимания на "Газель" которая движется точно к эпицентру главных событий дня. Обычно ребята из организации действуют куда бдительнее, и Герман приготовился к миллиону вопросов, к любой проверке документов и даже к досмотру машины. Ему даже было немного обидно, что его труд длиною в месяц никак не пригодился. Скоро был уже подъезд к главному блокпосту, и ,по иронии, больное колено Германа дало о себе знать. Больное колено. Его единственная травма, полученная во время войны. Если задуматься, это даже удивительно, как много ирландцев вступили в ряды Соединенных Штатов на той войне. А ирландцы - тот самый народ, любящий коленные чашечки в качестве мишени, как никто другой. Удивительно правдивые стереотипы. Минь на них, правда, никогда не злился, и сам винил себя в той оплошности, когда враг всадил ему пулю в колено. И хоть он и помнил каждую секунду той боли, он не винил их ни в чем. И боль всё ещё с ним, но виноваты в этом не они. Пётр Полянков или, как стало модно называть его в последние три года, Пётр Великий. Олигарх, который построил своё состояние на революционных методах лечения. Протезы, искусственные органы, лечение тяжёлых заболеваний. Полянков первый, кто понял, ещё до войны: развитие мира смартфонов и умных телевизоров ведёт нас в никуда. Имея такие знания и ресурсы, наша цивилизация должна была сделать скачок вперед в медицине, но почему-то его не сделала. Во время войны он через все возможные ресурсы собрал независимую группу добровольцев, оказавшую помощь любому нуждающемуся во время битв. Уже после войны он заручился поддержкой трех оставшихся сверхдержав, получил всеобщее уважение и любовь. Его история - это сказка, в которой нет изъянов, первый человек, получивший звание "Гражданин мира" после войны, когда решил не брать ни одно из предложенных гражданств. Счастливый семьянин с красавицей женой и сыном, который, в отличие от отца, решил взять гражданство Великой Руси и отслужить здесь в армии, хоть отец и был против. Сейчас Петр Великий спонсирует строительство дороги между Петербургом и Москвой, самой безопасной дороги между двумя городами, облагораживая зону заражения и делая дорогу максимально безопасной. Всё, что он хочет взамен, это назвать дорогу именем своей жены Риты. И хоть Ритовская дорога звучит по-дурацки, и сам Пётр это не раз отмечал, ему просто хочется сделать этот мир чуточку лучше, а если можно при этом ещё и задобрить любимую - так вообще прекрасно. Этим же добродетелям он следовал после войны, когда смог продвинуть программу реабилитации раненых. Неважно, кем ты был, китайцем, американцем или русским, у тебя был шанс получить дорогостоящий протез, который поможет тебе жить дальше. Так Герман получил новую коленную чашечку, так Герман узнал о Петре Полянковом впервые, и потом, когда он начал получать журналы, где о Полянкове молчали, молчали, а потом вскользь упоминали. Раз упомянули, два, и вот у Германа начал рождаться план по обретению смысла жизни. Боль отпустила в последний момент, когда до блокпоста оставались считанные метры. - Куренков, - представился подошедший к машине парень в форме, - заглушите мотор, машину на ручник, откройте багажник и задние двери для досмотра. - Так это же "Газель", смысл открывать и то, и то? - пытался возразить Герман, но понял, что бессмысленно. Минь вышел, и, подойдя к воротам, приложил украденный допуск к специальному сканеру, сканер, подумав несколько секунд, озарился зеленым светом. Герман нервничал, пускай и держал это в себе. Нельзя и вида подать, что что-то не так, иначе придется прорываться напролом. "Газель" снесёт ворота без проблем, эти - точно. Вот вторые, которые охраняют административное здание стройки, где сейчас гуляет Полянков, "Газель" не возьмет, но задача Германа - просто попасть на территорию. Парень же не унимался, осматривая машину, пару раз заглядывал под днище машины, но ничего интересного не нашёл. Да и не искал. Минь потратил пару месяцев на слежку за данным постом. Он был слишком ограничен в финансах для того, чтобы придумать более изощрённые способы проникновения на территорию. И всё, что ему оставалось, это верить в одну простую вещь: работа на таких объектах рано или поздно надоедает, и, сам того не замечая, солдат относится к досмотру халатно. Ведь если на протяжение года ничего не происходило, то и сегодня всё будет так же. Потеря бдительности - непозволительная роскошь для Германа, но не для сотрудников поста. - Проезжай. - Наконец сказал Куренков. Герман в глубине души выдохнул и залез обратно в машину. "Времена меняются," - подумал он, - "а комендатура - нет". Снайперская винтовка "М25" была поставлена на вооружение в 1989 году. Создана она была для специальных войск Соединенных Штатов Америке на замену "М14". Более лёгкая и надежная "М25" спокойно выдерживала палящее солнце и песок стран, где проводил свои операции спецназ. За три года до войны отечественный конструктор А.В. Мотылев представил свой вариант снайперской винтовки, взяв за основу "М25". Максимальная дальность при стрельбе увеличена до тысячи двухсот метров, вес стал меньше четырёх килограммов, при этом калибр тоже вырос до 7.9. Уникальное оружие, легко собирается, так же легко разбирается, пистолет Макарова мира снайперских винтовок. Герману нечасто приходилось стрелять из снайперской винтовки, лишь на учениях, но понимание общего принципа и твёрдая рука с уверенностью компенсировали нехватку опыта. Он припарковал машину на одном из холмов, откуда открывался прекрасный вид на стройку. С одной стороны была дорога, далеко уходящая за горизонт, с другой выжженная метеоритным дождём земля. Герман же находился на высоком островке зелени и деревьев, который чудом спасся. В скором времени такие островки будут признаны чуть ли не заповедными и любой водитель, который начнёт свой путь или окончит на въезде в Москву, сможет подняться на этот холм и взглянуть с небольшой высоты на открывающийся вид. Его дыхание было ровным. Его руки не дрожали. Винтовка была уже собрана и лежала рядом. Всё нужно было сделать быстро, но в запасе еще была пара минут, поэтому Минь сидел и смотрел на то, как люди внизу суетятся, что-то делают. Были слышны крики, мат, где-то кто-то смеялся, и Герман смеялся вместе с ним. Наверное, именно так выглядел бы человек, окажись он в эпицентре шторма. Всё вокруг крутится, стихия бушует и не знает пощады, и через мгновенье она заберет этого несчастного в свою пучину, но сейчас настал тот момент умиротворения, когда весь мир - всего лишь театр, пляшущий вокруг. Шторм приближается, руки не трясутся. Дыхание ровное. Выстрела всего два. Первый патрон. "Стреляйте всегда на выдохе. Помните, как и везде, ваше дыхание может стоить вам жизни." Герман знал, что всем на него плевать на этой суетливой стройке, но что всё будет так просто, он даже не ожидал. "Ваше плечо это начало вашей винтовки. Неправильно приложите приклад - получите промах и смачный подзатыльник." Он вышел к ожидающей его прессе. "Учить вас, как спускать курок, я не буду, если вы не знаете, встали и ушли отсюда. Мы здесь готовим солдатов, а не дебилов с пушками." Поздоровался, судя по улыбке, удачно пошутил. "Как только решили стрелять, у вас меньше десяти секунд на это. Целитесь дольше - пуля в молоко, вам подзатыльник." На его лице застыла улыбка. Они еще не поняли, что произошло. Он и сам не понял, пока не упал. "И самое главное: не бойтесь стрелять. Никогда. Любой выстрел, идущий от вас, ваш друг, и неважно, куда и в кого он летит. Главное, не в вас." Второй выстрел пришёлся точно в шею Маргарите. Она на мгновение машинально схватилась за рану, но затем сразу же рухнула рядом с мужем. Где-то в душе Герман ощутил, как шторм поглотил его, и это было лучшее чувство на свете. Он добрался до дома лишь к утру. Машину пришлось бросить практически сразу после того, как протаранил на ней ворота. Дальше лесами, окольными дворами и всеми возможными способами. Бежал он практически без отдыха, понимая, что за ним идут более подготовленные люди, чем парень на воротах. Куренкова Герману было жалко. В лучшем случае его просто уволят и посадят на пару лет, в худшем... В худшем тройные похороны, но это было не так важно сейчас. Сердце колотилось и выскакивало из груди, но не из-за одышки или усталости. Ему удалось. Он это сделал. Через трое суток НУАР найдет его и поймает, но им понадобится не меньше трех суток. Он сможет подготовиться. Отпустить девчонку, ещё более детально разобрать речь, которую он произнесет на суде, попробовать достучаться до людей. Он ведь сделал это потому, что эти журналы не врут. Потому что мы начали забывать, кто мы такие, потому что путь в светлое будущее должен быть построен не солдатами и войнами. Он откупорил бутылку коньяка и сделал глоток. Коньяк обжёг горло и голодный желудок, но обжёг не так сильно, как выстрел дроби, влетевший в голову Германа. Он так и застыл, сидя на диване с бутылкой коньяка в руке и мозгами, неровным слоем свисающими со стены. Где-то послышался лёгкий хлопок. Это дверь слетела от удара с петель. Первыми в дом зашли двое мужчин в строгих костюмах. - Дела... - Протянул мужчина повыше. Судя по седине, он был старше своего напарника. - Могли бы дать ему коньяк допить, изверги. - Ой, Слав, забей, нам больше достанется, - второй подошел к Герману и вытащил у него бутылку из рук. - Игорь, ты же не собираешься это пить? - Собираюсь, а чего такого? - Ну, там могут быть.... Его мозги, например. - Тоже мясо. Вячеслав фыркнул. - Я пошел бабу эту искать, ну тебя нахрен, маньяка. Игорь лишь рассмеялся. Слава, собственно говоря, прекрасно знал, где сидит похищенная девочка, но чтобы зайти туда, нужно было подготовиться. Пока он настраивал себя и смотрел за тем, как дом набивается сотрудниками НУАР, которые активно превращают чистый и ухоженный дом в место проживания психопата, Игорь с кем-то из медиков распивал бутылку спиртного и смеялся. Для него это был не день, а просто праздник какой-то. Вздохнув, Вячеслав подошел к двери в подвал и открыл её. Где-то далеко послышался жалостливый женский голос. - Всё закончилось? - Почти, - ответил Слава и достал пистолет. Он спускался по лестнице и повторял в голове ту же истину, в которую верил Герман, но которую так и не озвучил. Этой стране уже давно не нужны герои, ей нужны мученики. Эпилог Дожить до пенсии Александр Юрьевич даже и не надеялся. Всё-таки выбор профессии обозначал некий риск. За свой короткий век он застал советскую Россию, Россию демократическую, но расцвет его карьеры попал на царскую Россию. В шутку на застольях он говорил, что застал весь круговорот власти, такое не каждому удаётся, а на ночь рассказывал внукам о тех временах, когда небо над головой было лишь в звёздах. Его подняли в семь вечера, вежливо попросили собраться, усадили в машину, дав пару минут на прощание с женой. Она с его уходом на пенсию уже не обижалась на эти вечные его вызовы, прекрасно понимая - её муж генерал. Его страна в нём нуждается. Он тоже перестал быть сухим и чёрствым, так что, обняв её и на прощанье прошептав, что попробует успеть к ужину, поцеловал в лоб. Они любили друг друга вот уже сорок лет. - Что ж такое стряслось, что за мной приехал НУАР? - уже в машине спросил Александр. - Она ждёт вас, товарищ генерал-лейтенант, - ответил водитель. - Пф, - он недовольно фыркнул, - дожили, майор вызывает генерала. Она ему никогда не нравилась, ещё когда она только пришла, он сразу приметил эти полные леденящего отвращения глаза. Она двигалась к своей цели по головам, по жизням, и в конце концов захомутала этого юнца, который придумал всё это национальное управление. "Детишки", - подумал он, - "Они в войну играют, а мы ей жили." Тем временем в центральном офисе рабочий день закончился на два часа раньше. В здании осталась лишь охрана, пара агентов и начальник НУАР по Московскому региону, Екатерина Григорьевна. Она достала из сейфа бутылку красного вина, и, откупорив её, посмотрела на мерцающую за окном Москву. Мегаполис был как на ладони, такой большой и незащищённый. Катя не любила две вещи: когда ей говорили, что жить в Москве безопасно, и свою фамилию, ко всему остальному она относилась с лёгким презрением. Безопасная Москва: утопия, достигнув которой, можно смело уходить в отставку и идти в школу учителем французского языка. Но если город можно положить на ладонь, то любая ладонь может превратиться в кулак, как пелось в одной классической песне. И сейчас Москве очень повезло, что её держит любящая ладонь. - Это беспредел! - Дверь распахнулась, ударившись о стену, и Александр Юрьевич вошел в кабинет, выдернув Екатерину из её размышлений. - Я отдыхаю дома, а тут какая-то школьница решила поиграться в важную шишку! - Александр Юрьевич, Христа ради, успокойтесь, - сдерживая раздражение, произнесла Катя, - я же не просто так вас вызвала. - Да? Что же случилось? Вы тут подтереться без меня не можете? Или уже обосрались, и мне за вами убирать? Екатерина Григорьевна улыбнулась. Улыбнулась так, что закал старого вояки сразу иссяк. Это была не злорадная улыбка, не приветливая, не милая. Это была откровенная насмешка над стариком. Он понял - она что-то сделала, сделала что-то ужасное, но не понял, при чём тут он. - Что ты натворила... - уже гораздо тише произнёс он. - Ох, я уж боялась, вы не спросите. Тут Петра Полянкова убили, слышали? - её голубые глаза словно светились синем пламенем. - Да... - ещё тише произнёс Александр. - Мы нашли его убийцу. Потратили столько сил, столько энергии, но нашли. Пару лет искали, и вот всё-таки нашли. До старика начало доходить. - Ах ты безумная... - он запнулся, - Безумная девка. Но Екатерина не унималась, как маленький ребёнок, получивший долгожданный подарок на день рождения, она излучала восторг. Он никогда не видел её прежде такой, обычно сдержанная и холодная, сегодня она дала слабину. - Безумная сука, вы хотели сказать? Или шлюха? А может быть, блядь? Очень много различных вариантов, не сдерживайте себя, Александр Юрьевич, мы ведь с вами помним, что вы меня так уже называли. Пару лет назад. Когда некий Герман Минь пришёл к нам на собеседование. Боже, да вы бы отдались ему прямо там, идеальный солдат, скажешь ему детей резать - будет резать. А я его забраковала, и взяла вместо Миня Николая. Парня с протезом вместо руки, он вас сюда и вез как раз. Вы, наверное, тогда решили, что мы про Германа забыли, даже хотели ему помочь с работой, но вам запретили. Вы решили, что всё это из-за желтизны его крови, обиделись и ушли на повышение, с горечью понимая, что здесь ваше место займу я. Повисла тишина. Старик пытался сдержаться, чтобы не встать и не дать этой высокомерной суке по лицу, не вытолкнуть её через окно, не придушить своими руками. Она же, взяв себя в руки, уже более холодным голосом продолжила. - Минь был безумен, это показали тесты. Он ходил по тонкой грани, по которой даже я не могу позволить себе ходить. Вы говорили он идеальный солдат, а он был бомбой замедленного реагирования. Шаг в сторону, и он бы слетел с катушек, погибли бы десятки людей. Такого больного бешенством пса лучше выкинуть во двор, чтобы покусал пару ребятишек, затем пристрелить, и со словами, что все собаки на этой улице безумны, вырезать их всех. Именно так я и поступила. Александр Юрьевич вжался в кресло. "Убить ее." - думал он, - "Убить." - Поселить в дом, присылать журналы экстремистской направленности и вложить в мозг безумца идею - это было просто. Нет ничего сложного в манипуляции такими людьми, они будут бросаться на мясо, главное им его показать. Мы показали. - Умерли хорошие люди, - сквозь зубы произнес старик, - он девочку убил, а ей двадцати даже не было, - на этом моменте Екатерина едва улыбнулась уголками рта. - И умрут ещё. Десятки, сотни, может, больше. "Убить её. Убить!" - Дело не в жизнях и смертях, не в добре или зле, если вы в своём возрасте разучились различать серые тона, дело в том, что идея, в которую верил Минь... В неё верю и я. Нам больше не нужны герои, не сейчас, нам нужны мученики. -Она опустила голову, и внезапно её голос стал очень печальным, а глаза потеряли всю злобу. - Я люблю его. Шефа. Люблю его, насколько только может такой человек, как я, любить кого-то, но я не могу иметь детей. Не могу быть счастливой матерью. Семья это не для меня, я умру здесь, на службе, за свою Родину и за каждого человека, которого придётся защитить. И когда меня не станет, вас не станет, наши места займут такие люди, как Николай, как ваша внучка, как та девочка, которой пришлось пожертвовать. "Встать и сдавить её горло руками, я успею задушить эту безумную суку!" - Минь был таким же, как и я, он не смог бы быть строителем мира, он должен был стать орудием. И без него этот мир стал немного безопаснее. А без Полянкова мир не станет хуже. Да, у его сына наш паспорт, а значит, и корпорация его отца скоро будет иметь наш флаг. Мир не станет хуже, он станет чуточку наш. А девочка? Вы ведь даже её имени из новостей не запомнили, а её Лизой звали. Народ сплотится вокруг этой потери, вокруг смерти Петра. Великой нации всегда нужны мученики, мертвый святой лучше двух живых, но ей также нужны антигерои. Он всё понял без слов, и, подскочив с кресла, рывком попытался добраться до сидящей на столе Екатерины, но добраться ему до своего преемника было не суждено. - Я никому этого не рассказывала, Саша. И не расскажу, - её голос снова стал холодным, таким, каким его привыкли слышать все. - Всё, что ты слышал, это из уважения к тебе. Я хотела, чтобы ты понимал, что твоя жертва и жертва твоей семьи не напрасна. Просто... - она положила пистолет на стол рядом с собой. Глупый старик даже не заметил, что в правом кармане её пиджака что-то лежало. - Просто китаец, убивший святого - это хорошо, но надо было как-то оправдать его службу у нас в армии. А тут так удачно ты подвернулся, так яростно за него борющийся. Завтра с утра ты официально станешь пособником китайских экстремистов, который вербовал наших солдат еще в начале войны. Грустная история, но дело благородное. А теперь, - она налила вино в бокал, - умирай, но не торопись, в конце концов, я же безумная блядь, мне такое должно нравиться. Он лежал на полу, истекая кровью, а Екатерина Григорьевна подумала о том, что вот оно - живой пример ладони, превратившейся в кулак.