Лекарство от предательства

— Я ведь не всегда тут жил, ты не думай. Я учился на врача в Питере. Ну и жил тоже там, соответственно… Антон сидел на диване, облокотившись на подушку, а Арсений беспокойно ходил по комнате, периодически поправляя какие-то вещи, перекладывая их с места на место, порой на несколько минут останавливаясь и молча глядя в одну точку. Он не привык так много говорить, а тем более, рассказывать о себе. А уж тем более — рассказывать незнакомому человеку. Но Антон уверял, что ему очень хочется знать, что произошло и почему Арсений вдруг решил покончить с собой. И он не смог отказать ему… Выговориться все-таки было нужно. -…На третьем курсе с девушкой стал встречаться. Она такая красивая, модная. Я тогда тоже был модный весь, — Арсений замолчал и грустно улыбнулся. Посмотрел на себя в зеркало, — А пожалуй, я и сейчас еще ничего, — с какой-то болезненной ноткой произнес он, придирчиво рассматривая отражение, — Круги бы под глазами убрать… И побриться нормально. И подстричься… И поправиться немного, а то совсем… Антону едва удержался, чтобы не засмеяться. Так это забавно выглядело со стороны. А вот улыбка Арсения совсем исчезла. — Она в педе училась, я в меде. После пар все время гуляли, мечтали быть вместе, только вдвоем… Знаешь, такая была идея — из сумасшедшего города уехать куда-нибудь в глушь и жить для себя. Романтиками были, казалось, что это будет лучшее время для нас. Антон видел, как тяжело Арсению дается рассказ и поэтому старался даже не шевелиться, боясь прервать его, спугнуть это вдруг возникшее откровение. — Первое время после переезда сюда так и было. Она работала в школе, я в ФАПе. Мы обустраивали дом и просто наслаждались друг другом. Здесь не было всей этой суеты, которая всегда окружала нас в Питере, мы никуда не спешили. В выходной могли весь день не выходить из дома или наоборот укатить на речку и вернуться только поздно ночью… Он замолчал на минуту, а потом отвернулся к окну: — Я не знаю, в какой момент все пошло не так. Я пытался понять, но… Но как-то постепенно все стало угасать… И чувства уже не такие яркие, и меньше времени хочется быть наедине… И она стала говорить, что хочет к подружкам в город, тусоваться, отдыхать «как человек»… Все это длилось пару лет. И мы стали ссориться. А потом мы ездили в Питер и на обратном пути увидели подбитую собаку. Щенок, ему полгода было тогда, он лежал возле дороги со сломанной лапой. Я его забрал к нам. Ронни оказался чистокровной овчаркой, но бездомной. Говоря о собаке, Арсений снова улыбнулся. — В тот день мы разругались вдрызг. А через месяц она уволилась из школы, собрала свои вещи и уехала. Представляешь, я пришел с работы вечером, а на столе записка: «Я так больше не могу, мое терпение лопнуло. И пожалуйста, не приезжай ко мне. А лучше вообще забудь». Я ее раз сто перечитал, наверное, пока понял, что там написано. Это тебе не сопливое кино… Это жизнь. Так мы и остались с Ронни вдвоем. Я работал, он ждал меня. Вы вместе гуляли, ходили в лес, ездили на рыбалку. Я пытался отвлечься, и он меня во всем поддерживал. Он вздохнул и замолчал. Все воспоминания, которые он так старательно пытался спрятать от самого себя, нахлынули и окружили плотной пеленой… Он никогда не жаловался на жизнь, не плакался в жилетку — да и некому было плакаться. Все друзья, которые и были в юности, остались в Питере. Он был таким счастливым поначалу, что не стремился поддерживать никаких связей с прошлым. А когда остался один… Было тяжело, но приходилось признать, он на самом деле остался…один. Только Ронни, как и полагается спасенной собаке, искренне и преданно любил хозяина. — И если бы не он, наверное, я оказался бы на дороге года на три раньше… Сглотнув подступивший к горлу ком, Арсений медленно обернулся. Антон спал, уронив голову на спинку дивана и обхватив руками колени. Худой, измученный, он сейчас был похож на нескладного подростка, а не на молодого мужчину. И Арсений вдруг подумал, что даже не знает, сколько ему лет. Он подошел и осторожно накрыл спящего пледом.