Сокровище сердца

Тайлер отпирает дверь своим ключом. В последнее время он пригождается ему все реже и реже. В доме, где живет его отец с дочерью и двумя внуками — его племянниками, — Тайлер бывает нечасто. Деньги, невиданные по меркам прежних лет, присылает исправно, и полагает, что большего от него никто и не ждет. Радостный вопль младшего племянника разубеждает его в этом в мгновение ока. — Дядя Тайлер! — Кайл вскакивает из-за стола и, подавив секундное желание броситься на шею — шестнадцатилетнему взрослому мужику это вроде как не пристало, — нетерпеливо пригарцовывает на месте. Старший, Фил, с джокондовской поллулыбкой поднимает глаза от книжки, еле слышно бормочет приветствие: ему девятнадцать, и мир для него, как водится в этом возрасте, суета сует. Вечер с дядей, или вечер без него — что есть это в масштабах Вселенной? Тайлер в несколько шагов преодолевает расстояние от порога до кухонного стола, заключает младшенького в объятия, смотрит поверх его головы на сестру, оглянувшуюся через плечо от плиты: — Привет, Дейзи. — Привет, братишка, — с грустной улыбкой она вновь поворачивается к своей стряпне. Все ее улыбки кажутся Тайлеру грустными с некоторых пор. С каких именно? Со смерти их деда, до глубокой старости сохранявшего ясность ума и любовь к своему многочисленному семейству? С момента умопомешательства их отца, проворонившего семейное достояние? Или же с того времени, как Тайлер, перешагнув через фамильную гордость, нанялся в услужение к некогда другу, а теперь врагу их семьи, Рэндольфу Паттерсону, не потрудившемуся лечь костьми на защиту их смехотворного капитала? — Дошел последний перевод? От семнадцатого октября? — выдает Тайлер через плечо Кайла, лишь бы заполнить чем-то паузу. Дейзи кивает с прежней улыбкой. По счастью, в разговор влезает сам Кайл, чуть отстраняясь и задирая голову, задорно и с вызовом глядя в его лицо: — Дядь, а тяжело там работать? Ну, в смысле, у мистера Паттерсона. За такие деньги небось пашешь без выходных и праздников? Тайлер смущенно хмыкает, отпуская мальчишку, усаживаясь за общий стол напротив обоих племянников: его привычное и давно утвержденное место, по правую руку от хозяина дома. И неважно, что хозяин который год не спускается в гостиную, чтобы занять свой трон во главе стола. — Не то чтобы очень тяжело. Но непредсказуемо. Иногда не трогают целыми днями, а иногда вынь да положь машину к подъезду через пять минут — как хочешь, так и крутись. Я поэтому и переехал, как ты знаешь. Отсюда пока доберешься, по всем пробкам... — Ужин готов! — неожиданно провозглашает сестра, прерывая их беседу. И приближается к столу, расставляя тарелки и блюда: запеченная свинина, гарнир из риса и овощей, хлеб в плетеной корзинке. Вроде бы все вкусно и сытно, но ничего особенного. Так они питались и в ту пору, когда Тайлер работал обыкновенным таксистом. Уж с нынешних денег — неужели нельзя накормить мальчишек поизысканнее? Впрочем, судя по тому, как они накинулись на свои порции, — никакие изыски им нафиг не сдались. Только самому Тайлеру все мало. Все охота попробовать то, о чем раньше и понятия не имел.... знал бы отец, или хотя бы бедная Дейзи... эх. — Дядя, а он правда такой? — неугомонный Кайл снова подает голос с набитым ртом. И, поймав недоуменный взгляд Тайлера, поясняет: — Ну, такой как о нем пишут в газетах, и вообще... Что у него там вечеринки всякие, и наркота с выпивкой, и сам он с мужиками спит... — Кайл! Два окрика раздалось одновременно с двух сторон, и болтливый младшенький съежился под двумя взглядами: снисходительно-насмешливым со стороны Фила, и разгневанным материнским. Тайлеру вдруг стало жаль племянника — не потому ли, что и сам предательски дрогнул во время последней фразы?.. — Спокойно, Дейзи. В газетах для того и пишут, чтобы люди читали, оставь сына в покое, лучше в редакцию жалобу напиши. Знаете ли... ни одной вечеринки на своей памяти не застал. И свечку тоже не держал. Его жизнь — его дело. А так — мужик как мужик, видно, конечно, что из большого бизнеса акула, своего не упустит... — Тайлер, не надо, — тихий, но решительный голос Дейзи прорезал его монолог. Сестра до сих пор изображала вселенскую скорбь, стоило речи зайти хоть косвенно о тех событиях, после которых их семья лишилась и так издыхающего источника дохода. Казалось бы, давно пора признать несостоятельность политики отца; понять, что ввиду отказа Рэнди Паттерсона обошлись еще малой кровью, другой бы согласился на грабительских условиях, подмял их под себя и доил до последней капли, выкручивая жилы и нервы. Но нет. Куда проще было изобрести себе врага вовне, и направить весь свой праведный гнев на него. Тайлера и раньше раздражала инфантильность подобной позиции, просто в плане общей справедливости... а уж теперь, узнав Рэнди так близко, как это вряд ли было возможно для кого-то другого, он просто бесился от этих сцен. Нахмурившись и поиграв желваками, он опустил голову, вновь принимаясь за еду в тягостном молчании. — Тайлер, не хочешь поздороваться с отцом? — раздается голос сестры со стороны лестничного марша. Тайлер, вполголоса повествовавший племянникам о том, как выглядит изнутри «Роллс-Ройс Фантом», поднимает голову от стопки притащенных ими автомобильных журналов. Дейзи стоит у первой ступеньки с деревянным подносом в руках. На подносе под блестящими колпаками, более приличествующими дорогому и консервативному ресторану, нежели скромному домику в пригороде, угадываются тарелки; рядом лежат столовые приборы. Терренс Анкоридж очень не любит выходить из своей комнаты. С годами это случается все реже и реже, и почтительная дочь ежедневно носит ему туда горячие завтраки, обеды и ужины, а после чинно сидит рядом и развлекает его беседой. Само собой разумеется, что Тайлер, будучи дома, также обязан принимать участие в этом ритуале. Коротко кивнув, он встает, привычным жестом взъерошив Кайлу волосы на макушке. Молча приближается к Дейзи, берет у нее из рук поднос и шагает вслед за ней по гулкой деревянной лестнице. И как только ей это удается — задавать вопрос совершенно невинным тоном, без явной претензии в стиле «конечно же, ты опять не хочешь встречаться с отцом», но так, что это невысказанное обвинение неизменно возникает всякий раз в уме самого Тайлера?.. В комнате отца полумрак и теснота. На самом деле эта комната довольно велика — самая большая в доме, не считая гостиной, совмещенной с кухней и столовой, — но нагромождение вещей, от шкафов и старинного бюро до мелочевки вроде сувенирных статуэток, делает ее захламленной и неуютной. Пахнет сыростью и пылью. Под обилием развешанных по стенам рамок — фотографии, вырезки из газет, какие-то сертификаты и дипломы, страницы контрактов с подписями — почти не видно обоев. Анкоридж-старший, в пижаме и халате сидящий на краешке кровати, поднимает взгляд на детей. — Привет, пап, — Тайлер старается говорить как можно более беззаботно. Шагает в комнату, втайне радуясь тому, что руки заняты подносом: не нужно изображать никаких приветственных объятий или других форм родственной близости. Краем глаза наблюдает, как Дейзи ловко выуживает из угла раскладной столик, устанавливает его перед отцом — как же она справляется, когда одна, интересно? — и принимается за сервировку. — Привет, сын... — отец смотрит на него так пристально, что он на миг холодеет: неужто все его тайны раскрыты, иначе с чего такое пронизывающее осуждение во взгляде? Но нет, отец всегда смотрит так. Тайлер вспоминает об этом в следующую секунду и успокаивается — если вообще состояние нахождения в одной комнате с не вполне здоровым на голову отцом можно назвать спокойствием. Мужчины в их роду всегда поздно обзаводились семьей. Вначале надо было позаботиться о деле, стать его достойным наследником — а потом уже задумываться о том, кому передашь его в наследство сам. Вот и Терренс Анкоридж лишь в тридцать четыре года позволил себе жениться и стать отцом. Увы, неудачно — первым ребенком оказалась девочка. И хотя врачи категорически не рекомендовали новоявленной миссис Анкоридж беременеть вновь, Терренс настаивал на наследнике. Она смогла подарить ему сына лишь спустя семь долгих лет, и сама после этого прожила недолго. Эту историю Тайлер знал от отца, который с плохо скрываемым пренебрежением отзывался о не оправдавшей его надежд супруге, но тем не менее хранил ей верность по сей день; и частично от сестры, ставшей после смерти матери ему единственной нянькой: Анкориджи были достаточно обеспечены, чтобы нанять ребенку профессиональную няню, но отец категорически возражал против присутствия в доме чужой женщины. Теперь Терренсу Анкориджу семьдесят шесть — а выглядит он, с его дряблым, давно не знавшим загара лицом, с клочковатой седой бородкой и ввалившимися глазами, куда старше. — Садись, посиди рядом с отцом, — дребезжащий голос сопровождается похлопыванием по кровати и тем выражением лица, которое отец полагает приветливой улыбкой. — Раз уж приехал. Молодец, не забываешь старика... Дейзи с готовностью хихикает, расставляя тарелки. В этом подобострастном смешке сочетается ряд смыслов — от «скажешь тоже, как же вдруг твои дети — и забудут тебя» до «какой же ты старик, папочка, ты еще ого-го и всем покажешь». Тайлер дожидается, пока она освободит поднос и, отставив его на ближайшую тумбочку, послушно усаживается по правую руку от отца на край продавленного матраса. Улыбается примирительно, вполоборота глядя на него, изредка косясь на сестру, которая как раз заканчивает последние приготовления к трапезе и устраивается в кресле напротив. — Я никогда не забываю, пап, ну что ты... Как твое здоровье, кстати? От давления лекарства пьешь? — он судоржно пытается вспомнить, о чем еще говорить с отцом, которого не интересует ничего из происходящего во внешнем мире, и который любые попытки привнести это внешнее в свою жизнь воспринимает как прямую угрозу. Впрочем, выбранная тема тоже оказалась далека от идеала. Анкоридж-старший хмурится, прожевывая первый кусочек мяса. — Да ну их к чертовой матери, эти лекарства, — бормочет он с набитым ртом. — Эти врачи современные, бестолочи, не понимают ни хрена, им лишь бы деньги тянуть. Пусть себе в задницу засунут свои таблетки, а от меня ни цента не получат! Тайлер беспомощно оглядывается на Дейзи. Та ловит его взгляд, и ее лицо из сочувственно-ласкового на миг становится строгим. Она только что пальцем не грозит ему, как было, когда он мальчишкой раздражал отца своим баловством. Тайлер прекрасно знает, что означает этот взгляд в текущем контексте: «Успокойся и слушай, отцу просто надо выговориться, неужели ты даже на такую малость ради него не способен?». Он способен. Он молчит, изредка кивая и поддакивая, пока Анкоридж-старший ругает за едой современную медицину, телевидение, правительство и погоду. Ему страшно хочется сделать для отца что-нибудь по-настоящему хорошее, заставить забыть хоть ненадолго о вечном недовольстве, помочь увидеть красоту осенней листвы на аллее возле дома и вдохнуть пряный запах дождя. Ведь он не инвалид и не дряхлая столетняя развалина, он вполне может одеться и выйти из дома хотя бы во двор, а дни сейчас достаточно теплы, чтобы даже устраивать барбекю-вечеринки на открытом воздухе — то-то обрадовались бы Фил с Кайлом... Занятый этими мыслями, Тайлер ненадолго отрешается от происходящего и пропускает момент, когда отец, по-видимому, задает ему какой-то вопрос и ожидает ответа. На пару секунд в разговоре повисает пауза. Только на пару секунд, но этого достаточно, чтобы брови Дейзи напряженно сдвинулись, а отец поднял голову от тарелки и обернулся к нему с ехидцей во взгляде: «Я же говорил, я говорил, что вам всем на меня наплевать, неблагодарные подонки!» — Да так... нормально, работаю потихоньку, — спешно анализируя застрявшие в памяти обрывки последних фраз, Тайлер приходит к выводу, что вопрос касался его самого и нынешних условий жизни. Удивительное внимание, практически живое участие со стороны отца. Дейзи слегка расслабляется, Тайлер понимает, что попал в точку, и оживившись, продолжает: — Последние месяцы вот совсем недурно выходит. Работа непыльная, но ответственная, кого попало туда не возьмут. Платят хорошо, на все хватает — и квартиру снимать, и помогать Дейзи с мальчишками... Тайлер намеренно не упоминает о том, что «помощь» в данном случае подразумевает почти полное содержание — не считать же за доход те деньги, что парни время от времени приносят с подработок вроде работы в придорожной закусочной, и что получает сама Дейзи с редких заказов на вязание и прочее рукоделие. А также что «помогает» он в первую очередь не ей, а самому Анкориджу-старшему, обеспечивая его добровольное затворничество всем необходимым: от пищи до ненавистных лекарств. А тот лишь приподнимает бровь иронично. — Ну-ну. Возишь какую-то богатую задницу на ее шикарном «Линкольне». Дейзи рассказывала, помню. — На «Роллс-Ройсе», — поправляет Тайлер автоматически, и тут же прикусывает язык: отец страдальчески закатывает глаза. — Да мне-то какая разница? Хоть на поганой метле! Мой сын... — он вновь отворачивается, наклоняясь и облокачиваясь на столик, сокрушенно качая головой. — Моя гордость, наследник моего бизнеса... Твоя бедная мать рожала тебя в муках, мы всей семьей, вместе с твоим покойным дедом, царствие ему небесное, воспитывали тебя, чтобы ты стал человеком... Дали тебе образование, прививали семейные традиции, учили всему, чему могли — и чего ради? Чтобы единственным навыком, пригодившимся тебе в жизни, стало это твое сопляческое увлечение, эта дурацкая возня с машинками? Чтобы ты теперь считал отличной работой прикормленное место под боком у какого-то богатого ублюдка? Чтобы лакействовал, ползал перед ним на брюхе, дверочку в машине ему открывал? Позорище... — он тяжело вздыхает, снова берясь за вилку, уныло ковыряя остатки гарнира. Тайлер прикрывает глаза. Когда-то, лет десять назад, после таких слов он и вправду почувствовал бы себя позором семьи. Однако за это время жизнь его многому научила. Та самая жизнь, что прошла стороной мимо замкнувшегося в своей ненависти отца. — Пап, ну не надо... — говорит он тихо, уже не обращая внимания на отчаянные знаки бровями, которые подает ему сестра. — Я делаю все, что могу для того, чтобы наша семья не бедствовала. Всегда делал. — Да что ты говоришь! — Анкоридж-старший подскакивает на месте, рывком оборачиваясь к нему, и глаза его мечут молнии. Тайлеру на мгновение кажется, что он даже рад возможности встряхнуться, показать себя во всей грозной красе отца семейства. С Дейзи это не удается — она, как вязкое тесто, смягчает любой удар, проглатывает любое оскорбление, и никогда не провоцирует; а мальчишки редко пересекаются с дедом, даже под давлением материнских жалоб и угроз — они слишком юны и живы для того, чтобы принимать это близко к сердцу. — Значит, всегда делал все, что мог? А ты хоть раз в жизни пытался восстановить то, что мы потеряли? Фамильное наследие, наше общее дело? Ты хоть вооот такусенький шажок сделал в этом направлении? Вложил в это хоть минуту своего труда? Нееет. Тебе это неинтересно. Интересно на машинках кататься, да? — Пап... Ну подумай сам. Где бы я взял деньги, чтобы выкупить хоть один магазин из нашей сети? Все, что было, уходило на жизнь, на выплату долгов. Если ты думаешь, что я прятал деньги, тайком от вас копил под подушкой — то... — Не смей со мной спорить, сопляк! — когда мистер Анкоридж сидит вот так, с прямой спиной, с гневно раздувающимися ноздрями — он почти похож на того полного сил, активного, хоть и излишне амбициозного бизнесмена, что унаследовал в свое время компанию от собственного стареющего отца. — Сразу видно, что ты чем угодно занимался в пятнадцать лет, только не делом! Твой прапрадед начинал все с чистого листа, пахал на трех работах, выбивал кредиты, чтобы основать свою первую мастерскую — и если бы ты как следует учил историю своей семьи, ты бы знал, как он это делал! Ты молодой, здоровый, с руками и ногами, с головой, в которую с детства вбивали знания... и ты сейчас мне будешь говорить, что для тебя что-то там невозможно?! Тайлер слышит подобные обвинения не впервые. Но всякий раз они выбивают его из колеи своей вопиющей, чудовищной несправедливостью. Да, отец не вполне вменяем, ему все время чудится, что упущенный шанс — где-то рядом, на расстоянии вытянутой руки. Спасибо, что не утверждает, будто компания все еще принадлежит им, и нужно немедленно ехать с проверкой в головной офис — периодически с ним случаются и такие затмения. Да, он и в лучшие-то времена не вполне представлял, чем отличается процедура выдачи крупного кредита во времена прапрадеда и в конце двадцатого века — на чем, в частности, и погорел. И да, для него представить, что семья может физически остаться без средств к существованию, без еды и без крыши над головой, никогда не представлялось возможным: до краха их бизнеса он с детства жил в умеренной, но роскоши, — а после Дейзи, принявшая на себя опеку над ним, зачастую отказывала себе и сыновьям в необходимом, лишь бы побаловать отца деликатесами, чтобы подбодрить и показать: мол, не так уж у нас все и плохо. Но все же. Всякий раз, когда Тайлер принимается отстаивать свою позицию — он искренне надеется, что уж на этот раз отец его услышит; и каждая неудача оборачивается для него потрясением. Он медленно, по возможности бесшумно делает глубокий вдох и выдох. Хочется бросить разговор на полуслове и выйти из комнаты, но сестра еще долго не простит ему такую вольность. И потому он молчит, глядя в пол, судоржно пытаясь подобрать хоть одно слово для спокойного ответа. Выручает вышеупомянутая сестра. Ее елейный голос вклинивается в напряженную паузу, вливается между братом и отцом, обволакивая и усмиряя ярость последнего, давая передышку первому: — Папочка, ну пожалуйста, не надо так переживать. Тайлер поработает еще немного на своего бизнесмена, накопит денег на счету, и пустит их в дело. Ему ведь действительно очень хорошо платят. Осталось чуть-чуть потерпеть... правда, братишка? Тайлер, еще оглушенный предыдущей вспышкой конфликта, судоржно кивает. И открывает рот, чтобы подтвердить слова Дейзи, чтобы произнести очередную отвратительную ложь во спасение, на которой последний десяток лет зиждется все в этом угасающем доме. Но отец опережает его. — Все только терпеть и терпеть!.. — он вновь наклоняется над тарелкой, и голос его звучит сварливо, но уже отнюдь не так грозно. — Сколько можно прогибаться под это ворье! Под бездельников, у которых в офисах сидят специально нанятые сотрудники для всего: хочешь — бумажки тебе подписывать, хочешь — жопу вытирать. Да они не делом занимаются, а жизнь прожигают, живут на проценты от своего капитала. Всех забот — как бы половчее от налогов упрятаться! Да я бы на твоем месте, если уж пришлось возле таких деньжищ тереться, выжал бы из этого все, что можно! У этого твоего, как его, небось скелетов полные шкафы, неужто трудно раскопать хоть что-то — а за молчание получить нормальные деньги, разом и без всякого прислуживания? Тайлер широко раскрывает глаза от изумления и хватает ртом воздух. Вот только воровать и шантажировать ему еще не советовали! Для восстановления, мать ее, фамильной чести! — Папа, ты что... — язык с трудом ворочается в пересохшем рту, — ты предлагаешь мне... — Да что такого-то? — бросает Анкоридж-старший раздраженно, подцепляя на вилку кусок подостывшего мяса. Так небрежно, словно речь идет о том, чтобы сбегать к соседям одолжить соли. — Говорю тебе, они все ворюги и прохвосты! Грабь награбленное, сыночек. Это бизнес, жестокий мир, без этого тут не проживешь... — Ну, знаешь... — в висках стучит, а на лбу выступает холодный пот при одной мысли о том, чтобы разжиться за счет Рэнди капиталом для отцовских игрушек. — Не знаю, с какими именно бизнесменами ты общался в жизни, но мистер Паттерсон — талантливый, умный и честный человек! И если... Ох... Вот дерьмо. — Как ты сказал, сынок? — подчеркнуто тихо и ласково интересуется отец, медленно поворачиваясь к нему, сверля его взглядом, по сравнению с которым все предыдущие кажутся теперь игривыми подмигиваниями. — Как фамилия твоего большого босса? Паттерсон?.. Дейзи в своем кресле близка к обмороку. «Нет, ты все не так понял, это не тот Паттерсон, просто однофамилец, ты его не знаешь» — хочется выпалить Тайлеру. Но вместо этого он выдерживает отцовский взгляд — каменное бесстрастное лицо не выдает ничего, кроме непоколебимой решимости — и тихо произносит: — Именно так. Рэндольф Паттерсон, владелец «Юнайтед Рутс». Сейчас я работаю у него личным шофером. Ни слова сверх того. Никаких «что, доволен, вытянул скелет из шкафа?». Лишь уверенность в правильном выборе собственного пути. Пути за пределы прогнившей смердящей лжи, болота ненависти и вины, в котором и отец, и его любимая дочь увязли по уши. К черту все это. Он, Тайлер Анкоридж, способен сам выбирать свое настоящее и будущее. А прошлое... прошлое пусть остается тем, для кого ничего важнее в этой жизни нет и уже не предвидится. — Рэндольф Паттерсон... — вновь переведя взгляд в стену напротив, отец будто бы смакует это имя, упиваясь своей горечью и злобой, что уже готовы выплеснуться клокочущей волной. — Этот сопляк, этот беспардонный мальчишка, только перехвативший руль у собственного сыгравшего в ящик папаши... Помню я его вооот таким, — трясущаяся рука показывает расстояние метра в полтора от пола, — как таскал клюшки на гольф-поле за своим папочкой. Терренс Анкоридж делает паузу, и никто не решается перебивать его. Сложенные на коленях морщинистые руки дрожат все сильнее. Тайлер думает о том, что все россказни отца о близкой дружбе с династией Паттерсонов яйца выеденного не стоят: теперь-то ему известно, сколько таких прихлебателей вилось вокруг «Юнайтед Рутс» во все времена. Добрых девяносто процентов из них отец Рэнди не помнил даже по именам, не говоря уже о каких-то якобы неоценимых услугах, предоставленных ими когда-то. — А потом мы встретились вновь, — старческий голос дрожит, как и руки; потухший взгляд устремлен в одну точку. — Когда с его стороны понадобилась лишь мизерная помощь, в масштабах его состояния — просто пшик! Одна подпись, и мы бы остались на плаву... Но он... Он, видите ли, не мог рисковать благополучием своей компании! Уже своей, а не отцовской! Как будто мы были обузой, как будто не смогли бы погасить все наши задолженности в срок и с процентами... Жалкий высокомерный ублюдок! Отец с размаху шарахает кулаком по легкому складному столику, отчего тот чуть не переворачивается. Тарелки подпрыгивают, жалобно звеня. Тайлер сохраняет молчание: он понимает, что все сказанное — лишь мизерная верхушка айсберга: ненависть отца к Рэнди Паттерсону, якобы разрушившему всю его жизнь, пустившему под откос фамильное достояние, невозможно описать словами. А мистер Анкоридж улыбается, как умалишенный, и поворачивается к сыну, блестя глазами. — Сыночек, я не ослышался? Именно на этого человека ты сейчас работаешь? В его штате ты нашел свое призвание, и полностью доволен жизнью?.. Тайлер видит, что отец ждет. Ждет спасительной соломинки, какого-нибудь мимолетного «да, но...» в его ответе, за что можно будет зацепиться, и не рухнуть на самое дно черной всепожирающей бездны, которую сам и создал. Он неслышно вздыхает, напрягаясь всем телом, и тихо, твердо отвечает: — Да. Дейзи издает невнятный сдавленный звук. Терренс Анкоридж поднимается стремительно, будто подкинутый пружиной, и одним резким, широким взмахом руки опрокидывает заботливо сервированный стол. Тарелки летят на пол, забрызгивая все вокруг остатками еды вперемешку с фарфоровым крошевом. Следующий взмах — Тайлер видит все это отчетливо, как в замедленной съемке, и даже не пытается уклониться — прилетает ему в голову тяжелой, звонкой оплеухой. — Вон! Пошел вон к чертовой матери, говнюк!!! — Тайлер не сразу разбирает слова за звоном, стоящим в ушах после удара, и первые секунды, держась за щеку, просто смотрит на брызжущего слюной отца, как в немом кино. — Дрянь, паскуда, предатель!!! Нет у меня больше сына — да и не было никогда! Мой сын никогда не поступил бы так, не плюнул бы на интересы семьи, чтобы вкусно есть и хорошо развлекаться! Да черт возьми, мой сын и на свет появился бы раньше, не заставил ждать эти семь гребаных лет, пока семейное дело не пришло в упадок! Ты... ты просто отброс, ублюдок, паршивая гнида! Вон с глаз моих, кому было сказано!!! Терренс поднимает руку вновь, делая шаг в сторону непроизвольно сжавшегося на краешке кровати сына. Но тот неожиданно расправляет плечи, поднимается быстро, но плавно, оказываясь на голову выше отца. — Я уйду, — Тайлер говорит спокойно и ровно, но одному богу ведомо, чего стоит это спокойствие, — а ты останешься. И не вылезешь из этой задницы, пока не поймешь, что винить кого-то кроме себя — не вариант. Счастливо оставаться. — Сукин сын! Мерзавец! Гад ползучий! Чтоб ноги твоей здесь не было больше, тля! — летит в спину Тайлеру, в то время как он быстрыми, четкими шагами пересекает комнату, распахивает дверь и скрывается с противоположной ее стороны. За спиной слышен надрывный звон: видимо, осколком одной из тарелок Анкоридж-старший запустил ему вслед. Тайлер делает несколько шагов по коридору в сторону той комнаты, что раньше принадлежала ему. Дергает за ручку. Заперто. Он обессиленно прислоняется к стене в конце коридора, упираясь в нее затылком и прикрывая глаза. Ругань в отцовской комнате отсюда слышится в виде приглушенного гула, в котором на фоне мужского голоса угадываются изредка нотки женского. Впрочем, ненадолго. Проходит от силы десять секунд, и Дейзи тоже вылетает из комнаты отца, как пробка из бутылки. — Что ты наделал, Тайлер?.. — ее губы дрожат и не слушаются, лицо — как у жертв Хиросимы, секунду назад увидевших ядерный гриб над своим городом. Она приближается к нему деревянными шагами, останавливается в метре напротив, глядит снизу вверх. — Зачем? Мы же договаривались, что отец ни о чем не узнает... Тайлер делает глубокий вдох и выдох. Опускает голову и выпрямляется, стоя во весь рост перед сестрой и выдерживая ее отчаянный взгляд. — Прости, Дейзи. Я больше не могу. — Не можешь — что? — Дейзи выдерживает небольшую паузу, и Тайлер, исподлобья глядящий в ее лицо, отчетливо видит, как растерянность и ужас на ее лице постепенно сменяются гневом, и потухшие было глаза вновь начинают блестеть. Все верно. Страшной бывает только неопределенность, а теперь все просто: нашелся враг, неприятель, которого надо побороть, чтобы вновь все стало хорошо. Ату его. — Не можешь проявить хоть каплю уважения к собственному отцу, который тебя воспитал, дал крышу над головой, обеспечил всем необходимым?.. Тебе мало было пойти на поводу у собственных эгоистичных желаний, мало наплевать на отцовскую волю и сунуться к этому проклятому Паттерсону — тебе еще нужно этим похвастаться? Чтобы все знали, и все тебе хлопали: какой ты у нас молодец, добытчик и кормилец — а без этого тебе и жизнь не мила? Так что ли? Дейзи говорит негромко — не дай бог мальчишки внизу услышат скандал, — но ее свистящий змеиный шепот звучит яростней любого крика. Сжимая кулачки, она смотрит на брата снизу вверх — несчастная увядшая женщина, приземистая и некрасивая, с чернеющими над губой усиками, с горькими складками в углах рта. Она так долго убеждала себя, что ее единственное призвание — поддерживать в распадающейся семье тот самый худой мир, который лучше доброй ссоры, что сама поверила в неоценимую важность этой миссии. Ее можно понять. С самого рождения ей приходилось доказывать свое право существования на белом свете; доказывать, что она представляет собой не только лишь досадное препятствие на пути Терренса Анкориджа к рождению наследника, что от нее тоже может быть польза. Вот только как-то невзначай она упустила момент, когда уже не она стала зависеть от отца, а совсем наоборот. Когда пришла пора взрослеть и жить своим умом, вместо того чтобы вечной жаждой одобрения заталкивать отца все глубже в ту дыру, которую породил его ослабленный потрясением разум — и самой радостно кидаться за ним туда же. — Дейзи, ты прекрасно знаешь, что дело не в этом, — Тайлер из последних сил пытается говорить спокойно и рассудительно, хотя внутри бушует вихрь разномастных эмоций: от почти детской обиды на несправедливость, до торжества. Он смог. Он сделал этот первый шаг, и сделает еще столько, сколько понадобится. — Просто я устал от лжи. Отец, ты, Фил с Кайлом — вы все мои близкие, родные люди. И я не могу больше плести интриги внутри собственной семьи. Я хочу, чтобы отец мог мне доверять. Так же, как я ему. — Тайлер, ты соображаешь, что несешь? — уверенность сестры, похоже, не поколебалась ни на йоту. — Отец — нездоровый человек! Ему нужен уход, особое обращение, тактичность и забота... а не это твое «доверие»! Может, еще пошлем его спилить тот засохший дуб на заднем дворе, а потом оттащить с лужайки — а что, он же член семьи, пускай трудится наравне со всеми!.. Какого черта ты вообще полез с ним в перепалку? Неужели нельзя было что-нибудь придумать: мол, со дня на день открываю собственный бизнес, за год окупится, за пять принесет денег на нашу первую мастерскую. Ему уже было бы легче. Неизвестно, сколько он вообще протянет... может, этих пяти лет хватило бы с избытком. Зато он прожил бы их, довольный единственным сыном! Понимаешь? Мозги надо включать, а не доказывать всем подряд свою правоту! Дейзи протягивает руку, чтобы постучать пальцем по лбу младшего брата. Про мозги — ее любимая присказка с детства; так она отчитывала шестилетнего Тайлера, в очередной раз влезшего в какую-нибудь грязную лужу. Он знал тогда: нужно переждать молча пять, от силы семь минут ее гневных нравоучений, дать ей вдоволь выговориться, склонившись над ним и периодически тыча пальцем ему в лоб — и инцидент будет исчерпан. Теперь она привычно тянется к нему, но не сверху вниз, а наоборот. А Тайлер неожиданно даже для себя отшатывается, откидываясь к самой стене. Дейзи растерянно замирает с поднятой рукой. — Я доказываю не всем подряд, — его голос по-прежнему тих, но звучит куда более низко, раскатисто и угрожающе, — а только тем, чье мнение мне важно. Своим близким, тем, за которых несу ответственность. Потому что хочу, чтобы они поддерживали меня в моем деле — иначе это игра в одни ворота. И что я получаю вместо этого? Капризы избалованного старика, который профукал свое наследство, а теперь винит в этом весь мир, и чем дальше — тем хуже! Тебе вообще не приходило в голову, сестренка, что это ты сама, своим «особым обращением» довела его до такого? Глаза Дейзи округляются, придавая ей сходство с выброшенной на берег крупной рыбой, беззвучно хватающей ртом воздух. Наконец она смаргивает и медленно, сипло выдавливает: — Да как ты... — Как я смею? — Тайлер опасно улыбается, перебивая сестру. — Да очень просто. Смотри: когда случилось все это дерьмо, которое его подкосило, нужно было тащить его к психиатру. Но нет, как же так, папе нельзя вместе с психами, он не умалишенный, ему просто тяжело. Давайте оставим его дома, дадим окуклиться в своей комнате, а когда у него случаются приступы и он рвется ехать в офис, чтобы увольнять главного бухгалтера — будем держать его за руки и поить теплым какао вместо всех лекарств. Вместо реабилитации, примирения с окружающим миром — только поддакивания, какие, мол, все вокруг плохие и злобные. Ты сама-то, на секундочку, веришь в то, что Рэнди Паттерсон — зло во плоти? Что он просто обязан был вытащить нас из задницы за счет активов собственной компании, и, подонок такой, не оправдал надежд?.. Дейзи непроизвольно отступает на полшага, не сводя ошарашенного взгляда с лица Тайлера. Разве что брови ее вновь сходятся к переносице, выдавая напряженную работу мысли. За все сорок два года ее жизни ни разу никто не удосужился посоветоваться с ней по вопросам семейной «внешней политики». Да и сама она не рвалась высказывать свое мнение. Черное — это черное, белое — это белое, так сказал папа, какие тут еще могут быть вопросы? — Тайлер, да ты сам псих ненормальный! — ее отчаянный сдавленный возглас можно было бы назвать вскриком, не будь он тише шепота. — Это тебя в дурдом надо сдать! Какого дьявола ты защищаешь его, этого ублюдка, который и пальцем не пошевелил, чтобы помочь старым друзьям его же семьи? Ты теперь с ним заодно, да? Продался ему за большие деньги и красивые машинки? С руки у него ешь? Может, еще и спишь с ним, с этим гомосеком несчастным?! Она так и замирает с открытым ртом, судоржно дыша, стискивая кулаки. От волнения разгладились даже морщины на ее лбу; она вновь смотрит на него с нескрываемым ужасом. Наверняка ей кажется, что в сердцах она выпалила самое страшное оскорбление, которое только возможно для мужчины, тем более — для мужчины из их семьи. И она уже почти готова просить прощения, рыдать, повиснув на шее брата. А Тайлер смотрит на нее, расплываясь в безумной, дьявольской улыбке. А после запрокидывает голову и начинает беззвучно хохотать, медленно сползая по стене. — Тайлер... Тайлер, что ты... что происходит... — кудахчет она, протягивая к нему руки, но не решаясь прикоснуться. «Что, сестренка, страшно с настоящими-то буйнопомешанными, не симулянтами, вроде нашего папочки?» Тайлер сдавленно стонет от смеха, утирая набежавшую слезу, и открывает глаза, облокачиваясь на стенку и принимая мало-мальски вертикальное положение. — Сестрааа... ну ты даешь! Прямое попадание, трехочковый! Сплю, и еще как! Другой раз по полночи заснуть не удается, вот как сплю. Теперь-то ты знаешь... Вот так каминг-аут, черт подери, это ж надо... — и он снова принимается ржать, прикрывая лицо ладонью. — Тайлер, не надо... не шути так, — она все-таки прикасается к его запястью, отводя руку от лица, с отчаянием заглядывая в глаза. — Прости меня, прости, я ляпнула лишнего, но ведь и ты... — А я не шучу, Дейзи, — Тайлер вдруг разом серьезнеет, и голос его приобретает вкрадчивые интонации. Он смотрит на сестру, чуть склонив голову набок, и замечает, как подрагивают ее пальцы: словно она, прилагая невероятные усилия воли, держит в руке живого ужа или лягушку. — Ты угадала. Рэнди Паттерсон — не только мой босс, но и любовник. Уже почти четыре месяца. Ну, что сделать, чтобы ты мне поверила? Хочешь, позвоню ему сейчас, пообщаетесь?.. — Нет!!! — со сдавленным, задыхающимся воплем смертельно раненого животного она отшатывается сразу на пару шагов. Совершенно неосознанным, машинальным жестом трет руки о подол платья, и смотрит, смотрит не отрываясь безумными глазами — как смотрят на автокатастрофу, на кровавое месиво из костей и рваного металла, когда невозможно ни выносить этот вид в течение еще хоть одной секунды, ни отвернуться. Тайлер удовлетворенно хмыкает: значит, теперь верит. — Ты... ты, ты... — твердит она почти беззвучно, повторяет, словно заело пластинку на граммофоне. — Я... — задумчиво отзывается Тайлер, опустив и тут же вновь подняв на сестру взгляд, — а что я? Я такой же, как и был. Я не изменился за эти месяцы. Нисколько. У меня не выросли рога и копыта, я не начал носить боа из перьев, красить глаза и разговаривать фальцетом. Ты ведь ни о чем не догадалась бы, если бы я не сказал, правда? А значит, ничего не изменилось. Я все еще твой брат, Дейзи. Он протягивает к ней руки; она шарахается от него, как от чумного. — Ты грязный подонок, предатель, извращенец, продажная тварь!!! — ее наконец прорывает, и поток оскорблений выплескивается наружу, шипящей яростной скороговоркой. — Ты продал не только свою семью, наше общее дело, нашу мечту — боже, какая это малость! Ты... ты торгуешь собственным телом?.. Ох... Тайлер, прекрати это немедленно, пожалуйста, скажи, что это неправда, что это дурацкая, отвратительная, злая шутка. Скажи это! На последней фразе она таки повышает голос, тут же вздрагивает и оглядывается: инстинкт соблюдения приличий не вытравить из нее, по видимому, ничем. Вновь обернувшись к Тайлеру, она сжимает кулаки и решительно делает шаг в его сторону. — Скажи, что это шутка, — повторяет она требовательно, вновь переходя на громкий отчаянный шепот. Тайлер устало качает головой: — Это не шутка. И я не продался. Я люблю его, Дейзи — представь себе. — Так не бывает! — Бывает. Поверь. — Ты же всегда был нормальным... у тебя были девушки, ты даже жениться собирался! Что, что он с тобой сделал, этот ублюдок? Он заставляет тебя? Шантажирует? Может, он подсадил тебя на наркотики, и использует за очередную дозу?.. Скажи, не бойся... мы же одна семья, вместе мы найдем на него управу... — Ни то, ни другое, и ни третье. Он просто любит меня. Больше всего на свете — больше своих миллиардов, больше всей той развратной жизни, которую до сих пор по старой памяти смакует желтая пресса. Ты бы видела, — взгляд и голос Тайлера мечтательно теплеют, на губах появляется улыбка, — каким он стал сейчас. Какие там ночные клубы, проститутки, наркотики... он о них и не вспоминает. А еще у него есть сын. Славный малый, мы втроем с ним на днях ходили на концерт... — Прекрати!.. — хрипит Дейзи. Ее лицо перекошено мучительной гримасой, взгляд устремлен в пол; она машинально подносит пальцы к вискам, словно голова раскалывается изнутри. Словно ее мир разваливается на части, выворачивается наизнанку, разрывая и перемалывая ее саму, превращая в прах и тлен все то, что она знала, умела и любила в этой жизни. Тайлер послушно замолкает. Он не желает ей зла, и не хочет приумножать ее страдания. Он просто не собирается жить дальше по чужим правилам. Он берет свое — в конце концов, разве не этому его учили, когда готовили к роли владельца фамильного бизнеса? — Ты болен, Тайлер, — глухо заключает она наконец. — Это болезнь, и явно заразная — стоило тебе оказаться рядом с этим гомиком, ты пострадал и сам. Поэтому не приезжай сюда больше. И не смей общаться с моими сыновьями. Не хватало только, чтобы они нахватались от тебя этой мерзости... Она зябко передергивает плечами, и поднимает потухший взгляд на брата. Тайлер качает головой. — Эти условия меня не устраивают, — говорит он просто и беззлобно. Сообщает, информирует, не более того. — Я люблю своих племянников. А они любят меня. И я не понимаю, почему мы, все трое, должны страдать из-за одного лишь факта того, что сегодня ты узнала шокирующую тебя новость. Они не «нахватались», как ты выражаешься, от меня ничего за эти четыре месяца, а теперь почему-то должны? — Это было другое! Тогда ты... не афишировал. — А сейчас, по-твоему, стану? Буду пропагандировать им что-то? «Эй, ребятки, я придумал новую штуку, давайте-ка все станем геями! Это же так клево и весело, когда ты изгой и извращенец, когда никто не понимает тебя, кроме таких же, как ты, когда родная сестра готова инсценировать несчастный случай, чтобы избавиться от позора семьи!» Так что ли? Дейзи напряженно морщится, опустив лицо, и трет переносицу. Она похожа на человека, который не спал трое суток, и теперь не находит сил даже чтобы ответить, который час — не то что анализировать факты и принимать важные решения. — Не заговаривай мне зубы, Тайлер. Уезжай. Сейчас. Я придумаю, что сказать ребятам. Тайлер смотрит сквозь нее, и стискивает зубы. Видит бог, он не хотел прибегать к такому методу решения вопросов. — Если ты запретишь мне видеться с Филом и Кайлом... — произносит он медленно и ровно, — я расскажу все отцу. Пойду и расскажу прямо сейчас, какие отношения на самом деле связывают его сына с его заклятым врагом. И будь уверена, расскажу в подробностях. В таких, какие не принято описывать при женщине. Дейзи вскидывает голову еще на второй фразе его монолога. Ее глаза снова расширяются, в них плещется священный ужас. — Ты не посмеешь, — выговаривает она одними губами. — Ты не сделаешь этого. Ты блефуешь. — Посмею, и сделаю. Какая мне разница, что будут думать обо мне в доме, куда я по твоей милости никогда не вернусь? — Это убьет его! — Не убьет. — Как ты будешь жить с этим?! Опомнись, Тайлер, ты погубишь нас всех!.. — Неправда. Я люблю вас, и хочу, чтобы у нас все было хорошо. Я не прошу любить меня таким, какой я есть — просто принять. Просто дай мне право на жизнь, сестра. Не вычеркивай из семьи — и я клянусь, что никогда не причиню вам вреда. Ни тебе, ни отцу, ни мальчишкам. Дейзи смотрит на него взглядом загнанного зверя — обреченного, отчаявшегося, равнодушного к смерти и фактически уже стоящего двумя лапами по ту ее сторону. Смотрит молча, долго, пронзительно. Она почти красива в этот момент: волнения и живые эмоции — которых за последнюю четверть часа выпало на ее долю едва не больше, чем за всю предыдущую жизнь — одухотворили ее лицо. Очистили от налета благонравного, пуританского мещанства, которым покрывается человек, годами и десятилетиями не выходящий из зоны комфорта — как стоящая без дела посуда на кухне покрывается въедливой жирной пылью. Должно быть, именно в таком состоянии и настроении она в свои двадцать лет выходила замуж за бунтаря и поэта — бестолкового пьянчугу, бесславно закончившего жизнь в поножовщине за стойкой дешевого бара, оставившего ее беременной и с малышом Филом на руках, окончательно и навсегда привязавшего ее тем самым к отцовскому дому — но прежде подарившего ей благословенные месяцы душевного подъема и свободы. — Ты сможешь видеться с ними под моим присмотром. В моем присутствии, — роняет он наконец, будто ставит тяжелую свинцовую гирьку на свою чашу весов. Тайлер вновь качает головой и отвечает не менее веско: — Нет. Я не согласен ни на какие ограничения. Все должно остаться как прежде. Свободное общение, свободные встречи. — Тогда только в пределах этого дома. — Нет. Никаких ограничений. — Черт тебя возьми, Тайлер!.. Ты можешь хотя бы не трепаться им о своих постельных забавах?! Или это тоже ограничение? — О постельных забавах я не треплюсь никому, тем более детям. Если ты не заметила, пока я встречался с той же Лиз — никакой еженедельной стенгазеты с информацией о том, чем мы занимаемся в спальне, в доме не висело. А вот если мальчишки спросят, почему у меня в бумажнике фотография Рэнди — я скажу, что люблю его, как не любил ни одну женщину в жизни. И пусть сами решают, нужен им такой дядя или нет. Они давно уже не маленькие, и обо всем имеют собственное мнение, как бы тебе ни хотелось обратного. — Дьявол... Тайлер... я тебя ненавижу, — Дейзи закрывает лицо руками. Тайлер очень хочет положить ладонь ей на плечо, даже поднимает руку, но, поразмыслив, опускает обратно. — А я люблю тебя, сестренка. Все будет хорошо... а теперь мне и правда пора идти. Увидимся. И да... моя комната все равно стоит без дела — отдай ее Филу. Негоже двоим взрослым парням тесниться в бывшей детской. Мало ли — захочется девочку в гости привести, или что-нибудь в таком роде... Ладно, все, пока. Тайлер обходит ее по широкой — насколько позволяет пространство коридора — дуге. Направляется, не оборачиваясь, к лестнице. И, удалившись уже на несколько метров, слышит за спиной сдавленные всхлипы. — Ну все, разбойники, счастливо, — легкой, пружинистой походкой он пересекает гостиную, где племянники возле видавшего виды телевизора азартно рубятся в «Мортал Комбат» на приставке. Фил наверняка опять поддается; Кайл жутко сердится, когда это вычисляет, обижается насмерть — на целых две, а то и три минуты. Но сейчас между ними, похоже, мир-дружба-жвачка. Оба одновременно жмякают «паузу», удивленно оборачиваются, Кайл залезает с ногами на спинку дивана. — Дядя, ты уже? Что, ночевать не будешь? — Нет, не получится, увы. Завтра работа с самого с ранья, — Кайл прыскает, Фил сдержанно улыбается, оба счастливы: при матери с такими хулиганскими шуточками не забалуешь. — Я еще загляну на днях. Бывайте. Берегите маму. — Есть беречь маму! Пока, дядя! — Счастливо! Тайлер выходит в промозглый вечерний сумрак, захлопывает за собой дверь. Быстро преодолевает пространство до машины, стоящей перед домом на подъездной дорожке. Садится внутрь, заводит не успевший окончательно остыть мотор, трогается с места и выруливает на улицу, обрамленную раскидистыми деревьями. По ней, медленно — до второго поворота направо. И уже там, за углом, останавливает автомобиль на обочине, выключает фары, включает свет в салоне. Его колотит крупная дрожь. Он закуривает, выпуская дым в приоткрытое окно, затягиваясь и выдыхая так часто и яростно, словно старается тем самым не дать холодному осеннему воздуху просочиться в эту узкую щель. Пальцы свободной руки сжимаются на руле, впиваются в обивку. «Я смогу. Я обещал им. Отец и Дейзи ничего не смогут сделать. Я вернусь, еще обязательно вернусь в этот дом». Порыв шального ветра, пронесшийся мимо и бросивший на капот горсть мокрых дубовых листьев, словно беззвучно подбадривает его обещанием свободы. *** В эту ночь Тайлеру не спится. Осторожно, чтобы не разбудить сопящего рядом Рэнди, он ворочается и так и этак, взбивает подушку, прикрывает глаза, стараясь расслабиться — и вновь обнаруживает себя вглядывающимся в темноту, с напряженно сжатыми кулаками. Часа через полтора такого мучения он понимает, что это не дело. Встает так же аккуратно, стараясь не колыхать лишний раз постель, и выходит из спальни. Высокий барный стул возле дальнего конца стойки в кухонной зоне издавна стал его излюбленным местом размышлений и отдыха. Он ближе всего к широкому окну, за которым расстилается панорама ночного Сан-Франциско: россыпь ярких точек и сполохов, пространство, залитое светом — а дальше, за его границей, темнота залива, пересеченная тонкой цепочкой фонарей на мосту. Где-то далеко, на горизонте — едва различимое отсюда зарево прибрежных огней соседнего Окленда. Тайлеру нравится, что окна гостиной выходят на залив. Много воды и воздуха дают ощущение свободы... но если бы вид из окна открывался на океан, где этого простора слишком много — это навевало бы ощущение тоски и окончательной потерянности. Особенно ночью. Особенно такой ночью. Тайлер курит, следя за извилистой струйкой дыма на фоне подсвеченного окна — в то время как комната вокруг погружена в темноту. Он не оборачивается, когда слышит за спиной мягкие, осторожные шлепки босых ног по полу. Только улыбается уголками губ, выпуская дым из ноздрей. И откидывает голову на плечо Рэнди, приблизившегося и положившего ладони ему на плечи — молча, мягко потираясь затылком о его ключицу, не отводя взгляда от ночного пейзажа за окном. — Моя семья... — он решает не дожидаться расспросов. Уж если нарушать это хрупкое, болезненное, благословенное молчание — то самому. — Они никогда не примут тебя. Не примут меня — твоим. — Ты так думаешь? — раздается над ухом задумчиво и тихо, после паузы. Тайлер кивает, затягиваясь сигаретой. — Я тоже думал, что мой сын не примет меня таким, какой я есть. Даже не рассчитывал на это. Думал — поговорим, осознаем всю ту пропасть, что между нами стоит, взаимно разочаруемся, и разойдемся, как в море корабли. Корабли стоят у далекой пристани в заливе, покачиваясь на волнах. Какое-то одинокое судно держит курс на фарватер, бледной точкой света виднеясь вдалеке, и Тайлеру кажется, будто он слышит протяжный, тоскливый гудок, разносящийся над темной водой. Он склоняет голову, одновременно подаваясь назад всем телом, касаясь груди любовника плечами и спиной. — Это совсем другое. — Пожалуй, — легко соглашается Рэнди, и приобнимает его чуть крепче, легко, почти невесомо целуя в шею. Тайлер благодарно вздыхает, и, затянувшись в последний раз, тушит окурок в пепельнице. — Я совсем не думал об этом раньше, когда... когда все началось. Это все казалось таким нереальным, непривычным... а значит, несерьезным. Казалось, что это только моя, частная жизнь, а остальным об этом знать необязательно. Даже сестре и мальчишкам. А потом вдруг получилось так... что это навсегда. И выходит, что до конца жизни мне придется разрываться между ними и тобой. Я не могу их предать, не могу оставить. И тебя тоже. Я не могу, не хочу так жить. Чувствуя себя вечно виноватым перед всеми одновременно, не имея возможности собрать всех своих любимых людей вместе, жить одной семьей... — Это и есть твоя частная жизнь. Именно твоя. Не та, которую придумал тебе отец, или кто-то еще, — голос Рэнди непривычно тих и серьезен. — Если они любят тебя, они примут это. Рано или поздно. Ты и так слишком много угождал им, делал все по их указке. Твой отец, похоже, просто не представляет, что у тебя могут быть собственные желания и радости в жизни. Тайлер снова вздыхает задумчиво, и поворачивается на стуле, оказываясь боком к собеседнику, глядя на него чуть снизу. — Отец... С ним и так все понятно. Но вот сестра... С чего она вообще решила, что непременно должна наследовать за ним это право — указывать мне, как жить? А Фил и Кайл во всем зависят от нее. Она ни за что не доверит их мне, даже на день... Она ведь теперь все знает, Рэнди. Я рассказал ей. Не смог больше молчать. Заспанные глаза Рэнди на миг округляются, выдавая серьезное удивление. Тайлер усмехается невесело. — Да, вот так. Теперь она считает меня чудовищем, моральным уродом. Чуть ли не проституткой. А как еще назвать человека, который вступает в близость в противоречие всем моральным и нравственным нормам, ради — как она полагает — материальной выгоды, — его голос становится с каждым мгновением все сдавленней и горче, и под конец сопровождается очередным нервным смешком. Руки сами тянутся вновь к сигаретной пачке, но в следующее мгновение оказываются прижаты к телу: Рэнди порывистым движением обнимает его, стискивает, прижимая к себе, утыкаясь носом в его висок, горячо дыша на ухо. — Не слушай ее, мой хороший... не слушай, ладно? — просьба выходит почти отчаянной, губы касаются кончика уха, руки вслепую шарят по телу, словно убеждаясь в том, что любовник все еще здесь, не исчез и не сбежал под давлением жестоких обстоятельств. Тайлер вновь улыбается, на сей раз куда умиротвореннее и расслабленнее. — Я и не слушаю. Я люблю тебя, Рэнди, и буду за тебя бороться. За нас с тобой. Я готов привести все возможные разумные доводы в пользу этих отношений. Ну, а если они не захотят слушать... — ...то приеду я лично, и всех очарую, — Рэнди усмехается и привычно паясничает, но перед его словами Тайлеру почудилось что-то похожее на всхлип. — Ты же не сомневаешься в моих способностях? — Ни в коем разе, — Тайлер с ответной усмешкой запрокидывает голову, и подставляет губы под короткий, мягкий поцелуй. — Пойдем, обольститель. У меня ноги замерзли. Под широким теплым одеялом ноги моментально согреваются — особенно когда через бедро перекинута нога Рэнди, а руки его обвивают плечи, и теплое дыхание чувствуется на коже. Тайлер засыпает, и слышит во сне заливистый смех обоих племянников, раскачивающихся вдвоем на одних качелях, привешенных к узловатой ветви старого дуба в их дворе.