Взросление

Сещемару не знал, что заставляет его доставать для Рин новые кимоно. Теперь, не путешествуя, а живя в одной деревне с его братцем, Рин не рвала их так же часто, но он все равно дарил. Рин каждый раз хлопала в ладоши, радовалась так искренне, словно не кусок тряпки он принес — а по меньшей мере подарил полмира. А смертная братца, Кагоме, то и дело оказывавшаяся рядом, кланялась и благодарила — и Сещемару начинал чувствовать себя участником дурацкого спектакля. Он уходил, думая, что это кимоно точно будет последним, но все равно возвращался с новыми. Рин вообще странно действовала на него. Сещемару никогда не совершал опрометчивых поступков, но с девчонкой с самого начала все пошло наперекосяк. Не стоило воскрешать ее — силу Тенсейги куда рациональнее было проверить на Джакене, — не стоило тащить ее с собой, не стоило спасать ее… Не стоило таскать ей кимоно, собственно, хотя последнее из всего списка выглядело наиболее безобидно. Больше, чем опрометчивые поступки, Сещемару ненавидел не понимать мотивов своих действий. Он всегда руководствовался разумом, и если нечто внутреннее, неосознаваемое заставляло его делать что-то, чего он сразу не понимал, — он выворачивал самого себя наизнанку, но разбирался в этом. Но с Рин не срабатывало и это. Вглядываясь в свои чувства, Сещемару понимал: ему просто нравится ее общество, ему нравится делать ей мелкие, ничего не стоящие подарки и видеть, как вспыхивают ее глаза, — но сама мысль об этом была настолько смехотворной, что Сещемару никак не мог ее принять. И тем не менее он покупал ей новые кимоно, несмотря на ее преувеличенную радость и поклоны Кагоме. Наверное, он просто помешался. Это кимоно было особенно красивым: шелковое, лиловое, с огромными бледно-желтыми цветами. Вопреки обыкновению, Сещемару даже заплатил за него: находя подарок человеческой девочке в человеческом мире, стоило играть по человеческим правилам. Джакен полночи упаковывал его: Джакена Сещемару и вовсе видел насквозь, и точно знал, что тот, хоть и отрицал это, за время путешествия привязался к Рин. — Спасибо, — прошептала она, развернув грубую мешковину и проводя ладонью по шелку. — Оно такое красивое… На сей раз она не подпрыгивала, не смеялась и не размахивала руками. Просто почему-то залилась румянцем и опустила глаза. — Выброси эти лохмотья, — велел он напоследок. Почему-то Рин была одета не в последнее подаренное им кимоно, синее, а в какое-то деревенское, гораздо более простое и грубое. Наверное, порвала, решил Сещемару и тут же забыл об этом. Все равно он принес новое, еще богаче и красивее. Рин покраснела еще сильнее и кивнула, и он, отвернувшись, отправился прочь. Очередное кимоно, оранжевое со сложным узором из переплетенных ветвей, он принес очень быстро — Сещемару не следил за сменой сезонов, но ему показалось, что времени прошло всего ничего. И поэтому тем более удивился, увидев, что Рин носит не красивый лиловый шелк, а все ту же желто-зеленую шерсть, похожую на то, во что одевались остальные девушки деревни. Она опять искренне благодарила его, опять ее глаза вспыхнули все той же радостью, но на сей раз Сещемару показалось, что она в еще большем смятении. — Благодарю вас, что не оставляете Рин, Сещемару, — послышалось от двери, и он, обернувшись, увидел эту молодую жрицу — жену брата, Кагоме. Впервые за последнее время ее появление не вызвало раздражения: Рин убежала, прижимая новое кимоно к груди, а он стоял напротив Кагоме, смеривая ее взглядом. Девчонка смотрела на него с почтением, но без раболепия, и это почему-то вызывало доверие. — Почему Рин не носит кимоно, что я ей дарю? — спросил он наконец. — Вы продаете их? Отдаете кому-то? — Нет, что вы, Сещемару, — Кагоме, кажется, удивилась его вопросу. — Они все у нее, только она может ими распоряжаться. — Тогда почему каждый раз, когда я прихожу, я застаю ее в деревенских лохмотьях? Кагоме подняла глаза и беззвучно зашептала что-то. Когда она снова взглянула на него, на ее лице было выражение, которого он не смог понять. — Рин… — начала она. — Словом… Ваши кимоно невероятно красивы и очень ей нравятся, но ей они не подходят. — Но почему? — не понял он и, не получив ответа, продолжил допытываться: — Она не любит эти цвета? Эту ткань? В чем дело, почему кимоно не подходят? Кагоме вдруг как-то озорно ухмыльнулась и, набрав побольше воздуха, выпалила: — На груди не сходятся потому что! — На груди, — повторил Сещемару, пытаясь осмыслить эти слова. — Да! — теперь Кагоме веселилась вовсю: почтения хватило ненадолго. — Нет, я, конечно, по Инуяше знаю, что демоны воспринимают время по-другому, но чтобы в упор не замечать, что маленькая девочка теперь не такая уж и маленькая, — это надо очень постараться! Можешь что хочешь со мной делать, но кто-то должен был открыть тебе глаза! Совершенно ее игнорируя, Сещемару вышел из дома. Он, конечно, помнил, что люди взрослеют гораздо быстрее, чем демоны, но к Рин это почему-то никогда не применял. Каждый раз, думая о ней, он вспоминал маленькую растрепанную девочку, гладящую А-Уна по головам, и совершенно упустил тот момент, когда она превратилась из этой малышки в девушку… Впрочем, подумал он миг спустя, это ничего не меняет. Он будет находить кимоно побольше — только и всего.