warm

Счастье любить и быть любимой. Возможность заботиться о любимых и получать заботу от них. Стать единым целым с тем, кто дороже всего на свете. Ольга Гусейнова. Все потерять, чтобы найти.

==== 25/5 ====

Леон опёрся о машину и, достав сигареты, закурил, оглядывая улицу. Задел взглядом беззаботных, смеющихся едва ли не на всю улицу, людей, и тяжело выдохнул, поднимая взгляд к небу. Руки мёрзли. Да и душа, в принципе, тоже. С единственным различием лишь в том, что душу согреть никак и никогда не получалось. Неважно, где он находился — Леон всегда ощущал себя одиноко и брошено. Будто хозяева оставили возле порога и более не вернулись. Закрыли двери, забрали ключ и давай, выживай сам. Не сказать, что всё так плохо — отец перед смертью завещал свой, хоть и небольшой, но бизнес. Ну, как «небольшой» — это так его отец называл. Как только Леону на плечи упала сеть ресторанов, он понял, что «небольшие вещи» не имеют такого веса и тяжести. Леон не то чтобы не знал, что со всем этим делать, но каждый день он хотел бросить это всё к чёртовой матери. Но, конечно, всё оставалось это лишь мыслями, тем более сейчас уже как-то привык ко всему, да и деньги неплохие зарабатывает. Разве что проверки все эти — ужасный стресс. Странно, что к его двадцати пяти на лице по-прежнему не было морщин — может быть из-за того, что в квартире постоянно было холодно. Он любил, когда холодно. Говорят, холод способствует омоложению. Наверное, его душа будет вечно молода — вечно холодна. В тонкой ледяной корке. И нет, он не был циником, бессердечным, просто… иной раз было слишком одиноко. Слишком не по себе. Хотелось положить кому-нибудь голову на плечо и, закрыв глаза, перестать ощущать себя брошенной дворняжкой. Он стряхнул пепел, посмотрев на ресторан — наверное, там ещё совсем никого нет, кроме работников. Леон глянул на часы и кивнул — конечно, ещё минут двадцать до открытия. Поёжившись, он вновь затянулся. Зимой, впрочем, всегда холодно, следовало бы теплее одеваться. Леон огляделся и невольно остановился взглядом на ребёнке, который, сидя на скамейке, весь дрожал. Совсем ребёнок — года четыре или, может быть, пять. Да и одет совсем не по погоде. Сидит, вцепившись пальцами в тонкую кофту. Леон пожал плечами. Быть может, кого-то из родителей ждёт. Хотя всё равно не стоило оставлять ребенка в такую погоду без нормальной одежды на улице. Хотя, быть может, те в туалет отошли, или еще что. Он откинул голову назад, вдыхая в себя сигаретный дым. Снежинки падали на светлую кожу и тут же таяли. Пальцы мелко задрожали. Как же холодно. Леон стоял так, может, ещё минут десять, скурив две сигареты — отчего-то идти в здание не хотелось, хотя стоило всё проверить до начала рабочего дня, чтобы потом не мешать людям работать. Он поежился, выкинул окурок в ближайшую мусорку и пошёл вперед. Но вновь остановился, повернувшись к той скамейке. А ребёнок всё на том же месте сидит, казалось, его поза даже не изменилась. Мужчина растерянно оглянулся вокруг и решительно зашагал к скамейке. А если потерялся? Нельзя же так ребёнка одного оставить. — Эй, парень, всё хорошо? — Леон посмотрел на него сверху вниз, однако, никакой реакции не последовало; тот даже головы не поднял. Он повел бровью и, сев перед ним на короточки, спросил: — Ты меня слышишь? Он видел, что кожа была едва ли не синей и, коснувшись его лица, Леон едва руку не отдёрнул, настолько холодной она казалась. Мальчишка лишь взгляд едва смог поднять, и столько там отразилось отчаяния, что Леону невольно не по себе стало. — Сколько ты здесь сидишь? И снова молчание. Казалось, он даже не мог пошевелить посиневшими губами. Леон про себя проматерился и резко подхватил его на руки. Еще не хватало того, чтобы возле его ресторанов дети умирали от переохлаждения. И он, откровенно говоря, почувствовал себя Иисусом, когда в своём кабинете (который, впрочем, большую часть времени пустует), отогревал его горячей едой и тёплым пледом. И только когда мальчишка вроде зашевелился, рассеяно его оглядывая, Леон вспомнил о том, что не мешало бы вызвать полицию — не дай Бог, его просто оставили, едва ли не выкинув. Мальчишка во все глаза смотрел на Леона. Будто и не понимал, что происходит. — Сколько тебе? — спросил Леон, разблокировав телефон. — Пять, — сипло ответил он, зарывшись руками в плед. — Где твои родители? — набирая номер полиции, продолжал спрашивать Леон, косо поглядывая на него. — Мама отошла, — совершенно спокойно, как ни в чём не бывало, ответил он, продолжая во все глаза смотреть на Леона. — Что? — Бастии показалось, что он чего-то не расслышал и, отложив на время телефон, удивленно на него посмотрел. — Какое отошла, парень? — Я не парень, я Грей, — гордо заявил мальчишка, вздёрнув голову вверх. — Мама куда-то пошла, она сказала подождать. Леон, нащупав сзади себя стул, сел на него, широко раскрытыми глазами смотря на ребенка, перед ним. Быть может, у него просто фантазия бурная? Да быть не может, чтобы родная мать оставила ребенка на холоде в такой мороз, чтобы сходить куда-то там! — Ты не врешь мне, Грей? — сипло спросил Леон, пытаясь до конца вникнуть в ситуацию. Мальчишка резко отрицательно закачал головой. Леон тяжело выдохнул и оперся локтями о колени. — Она сказала, когда вернётся? Грей снова отрицательно покачал головой. — Она давно ушла? Грей кивнул. Будто разговаривать разучился. Но взгляда с Леона не сводил, смотрел пристально, широко раскрытыми глазами. Леон устало выдохнул и, встав, подошел к окну, которое выходило на его машину. — Как она выглядит? — Она красивая, — без запинки ответил он, повернув голову в сторону мужчины. Леон лишь улыбнулся. Удивительно, насколько дети наивны, доверчивы и любвеобильны. Леону хотя бы немного этих чувств, чтобы перестать чувствовать себя пустой статуей с отталкивающим взглядом. — Какого цвета её волосы? — он стукнул пальцем по стеклу, всматриваясь в прохожих. — Блондинка. Леон удивлённо посмотрел на мальчишку через плечо — странно, что он в таком возрасте называет её «блондинкой» а не именно цвет волос. Обычно у детей больше ассоциаций с цветом, нежели с такими «сложными» словами. Бастия кивнул, вновь посмотрев за окно. Блондинок пока он не видел. Но от одной мысли, что придётся просидеть здесь, пока эта блондинка не засветиться за окном, хотелось устало простонать. Вот и делай добрые дела — чёрт знает, сколько вот так вот надо будет простоять. — Грей, давай так: ты на подоконник сядешь, а когда увидишь маму, скажешь мне, хорошо? — Мне можно сесть на подоконник? — он удивлённо хлопнул глазами. Леон лишь кратко кивнул, слабо улыбнувшись и, усадив того на подоконник, сам принялся за проверку отчётов. Краем глаза он смотрел на Грея — тот не сводил глаз с города за окном, крепко держась за плед. — Ты хоть согрелся? — не отрывая взгляда от документов, спросил Леон. Послышалось невнятное «угу», и Леон, кивнув, вновь углубился в работу. Сначала он даже был горд собой: хорошее дело, всё-таки, делает, неизвестно, чтобы с ним случилось, оставив он его на улице. Ветер, всё же, был холодный — да и тот ведь сидел с синюшными губами и едва двигающимися пальцами. Но вскоре, когда работа была сделана, а мальчишка продолжал упорно смотреть в окно, Леон уже начинал жалеть об этом. Он пролистал всю новостную ленту, ответил на все сообщения, но долгожданного «вот она» так и не услышал. Леон уже начинал думать о том, что ребёнка реально бросили. И ведь случай, наверное, не единичный — люди бывают настолько дикими, чтобы оставлять несчастное дитя мёрзнуть на морозе зимой. Он устало выдохнул, в которой раз обновляя новостную ленту, косо поглядывая на Грея. Вот какого чёрта, сколько бы Леон не помогал, всё время это помощь шла в убыток самому Леону? Наверное, не было на его памяти ещё ни одного доброго дела, которое он бы мог сделать и не подумать «ну какого чёрта я вообще всё это начал?». Но, всё же, оставить ребёнка на улице ему бы не позволила совесть. Он щёлкнул ручкой, откинувшись на спинку рабочего кресала. — Вот она! — Слава тебе Господи, — Леон выдохнул и подхватил Грей на руки, стремительно идя к двери. — Я сам могу, — буркнул Грей. — Так быстрее. Леон откинул плед на диван, и едва ли не полубегом вышел из офиса. Он пару раз ловил на себя удивленные взгляды работников и мысленно молился о том, чтобы никто тут не подумал о том, что у Леона внезапно появился какой-нибудь внебрачный сын, или что-то около того. Хотя, конечно, он готов поспорить, что некоторые официанты уже по-любому спорят, что же это за ребенок и, главное, — от кого? И, действительно, подметил про себя Леон — в теории о внебрачном сыне верилось куда лучше, чем в то, что он взял ребенка с улицы, чтобы тот не умер. Не то чтобы о Леоне все думали как о жёстком человеке, но, пожалуй, никто не подумал о том, что это жертвенность. Выскочив на улицу, он едва хотел спросить у Грея, где она, как тут же к нему подлетела девушка — совсем молодая, что стоит заметить — совершенно недовольная, злая. — Что вы делали с моим ребёнком?! — истерично и визгливо заявила она, едва ли не вырывая Грея из его рук. Сначала Леон растерялся и, едва успев открыть рот, вновь услышал истеричный, срывающийся голос: — Кто вам вообще позволял трогать ребёнка?! — А кто вам позволял оставлять его в такой мороз? Вы хотели, чтобы он получил обморожение? А вы в курсе, что большинство детей от него умирают — тело у них ещё слишком слабое, чтобы с таким справляться! — как на одном дыхании выпалил он, смотря в удивленно раскрытые большущие карие глаза. Леон готов был тоже заорать, визгливо завить о том, что ему всё надоело и вообще «какого чёрта вы на меня орёте?!» Но, увы, не мог — не так его воспитали. Но обидно было: он тут как лучше хотел, а в итоге на него ещё и наорали, будто это он под угрозу жизнь ребенка поставил. — Вы в курсе, что я могу заявить в органы опеки, и, боюсь, больше ни на кого орать вы не сможете? — продолжал Бастия, начиная медленно кипеть от злобы. Он встал рано, провозился с ребенком, согрел его, подождал до её возвращения, а ему даже спасибо пожалели! Злость перевесила в нём обычную усталость и равнодушие ко всему происходящему, и внезапное желание, наконец, хоть с кем-то нормально поругаться показалось каким-то соблазнительным. В силу своего положения, повышать даже на сотрудников голос было просто непрофессионально, а тут не просто повод, тут огромный повод. Девушка отчего-то вступать в конфликт не спешила. Лишь замолчала, сильнее прижав к своей груди ребёнка и смотрела исподлобья. Казалось, что она вот-вот скажет что-то вроде «Не тебе учить меня детей воспитывать», но, вопреки ожиданию Леона, она совершенно спокойно сказала: — Ладно, давайте забудем. Спасибо и до свидания. Леон внезапно ощутил растерянность, но он лишь повел плечом. Едва она успела сделать шаг вперед, как Леон, чёрт его дёрнул, сказал: — Давайте хоть подвезу. На улице холодно, а Грей совсем не по погоде одёт. Леон сам невольно перевёл взгляд на парнишку — тот смотрел на него в упор, но совершенно спокойно, будто ему не впервой слышать перепалки без причины. Девушка остановилась, кивнула и сказала: — Спасибо. Её вид Леон, в общем-то, казался каким-то не таким — она выглядела напряжённой и уставшей, кажется, ещё сильнее Леона. Сейчас, сконцентрировав своё внимание на её лице, он заметил синяки под глазами. Мужчина кивнул в сторону своей машины и звякнул ключами в кармане. Девушка не обронила ни слова, лишь сказала свой адрес. — У меня нет детского кресла, Грей будет сидеть спокойной на заднем? — Леон знал, что зря спрашивал про спокойствие парнишки. Всё время, пока они были в кабинете, Грей и слова лишнего не сказал. Для ребенка он казался слишком спокойным и послушным. Быть может, зря он хает на девушку, и та очень даже хорошо его воспитала. Она кивнула, а Леон усадил его на заднее сиденье, покрепче пристегнув ремнём безопасности. Ехали они молча, Леон иногда поглядывал на неё, замечая её излишнюю напряженность, сведённые к переносицы тонкие брови и сомкнутые в одну сплошную линию губы. — Я Леон, — внезапно сказал он, будто планировал завести знакомство. Хотя, вроде, знакомиться с не очень-то матерью он не хотел. А вот за ребёнка волновался — чёрт знает, какая выходка может быть следующие с её стороны. — Люси, — кратко отозвалась она, помолчала с секунду и сказала: — Спасибо. И извини за крик. День плохой. Леон лишь кратко кивнул. Хотя искренне хотел поинтересоваться тем, почему она оставила ребёнка на такое долгое время одного. Потому что вместо Леона мог быть или маньяк, или педофил, или органы опеки — что для неё хуже, он не знал. Но, впрочем, все варианты были так себе. — Грей не сильно помешал тебе? — вновь сказала она, внезапно повернувшись к нему. — Нет. Он был довольно тихим, — Леон покачал головой. — Почему ты не хочешь спросить это у него? Не веришь ему? — Он не может знать, утомил он тебя или нет, — сухо сказала Люси, глянув через плечо на парнишку. Леона немного коробило то, что Люси всё ещё ничего не спросила у Грея — ни то, как он себя чувствует, не болит ли у него чего. А Грей молчал да сидел тихо, Леон от него даже ни одного шороха не услышал. Диалог, как ни крути, не развязывался. Хотя не то чтобы Леон к этому стремился, однако абсолютная тишина в машине казалось давящей, напряжённой и он лишь наделся, что они скоро приедут. Так и ехали — молча. Люси уставилась в окно, не смотря ни на Грея, ни на Леона, а парнишка, сзади, казалось, двинуться боялся, иначе как ещё объяснить то, что сзади по-прежнему ничего слышно не было. Леон нервно стучал пальцем по рулю, когда остановился около очередной многоэтажки. Люси засуетись, расстегивая ремень безопасности. Леон услышал сзади шевеление — видимо, Грей попытался сам справиться с рёмнем безопасности. — Не трогай ничего, а то сломаешь ещё, — впервые обратившись к Грею, не самым ласковым тоном, сказала Люси, глянув через плечо. Леон ощущал, что должен что-то сказать. Не по себе ему было — Грей, по сути, ребенок незнакомый, но отчего-то жалко его стало. — Если нужна помощь с Греем, то я могу… — У меня нет денег, чтобы оплачивать услуги няньки, — резко перебила Люси, посмотрев исподлобья. Леон из-за этого выражения пробило на смех — вполне искренний, но Люси всё равно покосилась недовольно и зло. — Мне не нужны деньги. Просто помощь. — Незнакомой девушке? Смеёшься? — она удивленно приподняла брови, схватив сумку. Леон пожал плечами, думая, что предложения действительно могло показаться странным и неуместным. Люси фыркнула и вышла, аккуратно закрыв дверь. После с заднего сиденья забрала Грея, тот неловко выпрыгнул из машины, схватив девушку за руку. Леон с секунду смотрел им в спину и улыбнулся, когда Грей обернулся и помахал ему рукой. Люси казалась насквозь холодной, а Грей недолюбленным. Да и в целом, как ни крути, не были они похожи на благополучную семью, и от этого Леон ощущал какую-то жалость: то ли к девушке, то ли к её ребенку. А быть может, к обоим сразу.

***

Леон не помнит, как оказался на пороге чужой квартиры с пакетом в одной руке и с бутылкой вина — в другой. Мимо консьержки труда не составило пройти. Что удивило — едва Леон успел назвать имя девушки, как та тут же сказала, в какой квартире она живёт. Подобное поведение даже немного насторожило. В любом случае, Леон хотел просто порадовать Грея (и позаботиться о его здоровье). Поэтому в пакете лежал пуховик и коробка с какой-то детской игрушкой. Вино было взято исключительно для того, чтобы Люси не прогнала с криками о том, что у неё нет лишних денег. Всё же — кто откажется посидеть за бутылкой вина? Конечно, Леон немного нервничал из-за того, что, возможно, её муж окажется таким же… странным. Поэтому надеялся просто вручить весь этот комплект и уйти, пожелав Грею побольше терпения и нервов. Выдохнув, он нажал на звонок. Он не знал, какая на него будет реакция — но явно не положительная. Он прогонял в своей голове фразы, которые скажет её мужу, если тот откроет дверь. Мысленно, Леон уже проклял себя за свою доброту непонятно к кому. Возможно, сейчас он делал только себе хуже, но Грея было уж очень жалко. Зима для Нью-Йорка выдалась холодной, а он в какой-то тряпке ходит: так же и воспаление можно получить. Так что Леон твёрдо для себя решил, что лучше уж на него поорут, чем ребёнок заболеет. Хотел бы он узнать, от кого ему досталась такая доброта и сострадание, которое, скорее мешало, чем помогало. Леон ещё ни разу за всё, вроде как, хорошее не получил даже простой благодарности. Когда дверь резко открылась, Леон аж подскочил от неожиданности. Впрочем, Люси тоже. На ней были узкие джинсы и толстовка на размер больше. Волосы завязаны в тугой хвост, и выглядела она крайне уставшей и не выспавшейся. Она удивлённо на него посмотрела, а Леон, краем глаз, за её спиной, рассмотрел Грея, который отчего-то выглядел очень счастливым. — Я это… тут Грею решил кое-что подарить. Он вчера хорошо себя вёл, поэтому… — он чуть протянул руку с большим пакетом. Чувствуя себя совсем неловко. Люси лишь косо глянула на пакет. — А это за знакомство, — он улыбнулся и поднял вверх бутылку вина. Девушка смотрела то на бутылку, то на Леона. Будто думала, стоит ли закрывать дверь прямо перед его носом или, всё же, предупредить. — Что за энтузиазм? — внезапно спросила она, но шире открыла дверь, пропуская его внутрь. Леон на пару секунд даже замешкался — будто не ожидал гостеприимства с её стороны. Он зашел в квартиру, пропахшую анальгетиком. А ещё, вроде, как клубникой. Люси пахнет клубникой — с ног до головы. Проблема в том, что Леон не чувствует её запах. Когда проходит мимо неё — пару ноток. Когда она развязывает свой хвост и копна грустных блондистых волос рассыпаются по худым плечам. Тогда Леон понимает, что она пахнет клубникой. Грей стоит за стеной, поворотом на кухню. Неловко выглядывает и мнётся. Леон протягивает руку с пакетом и говорит: — Это тебе. Иди сюда. Грей сначала потупил взгляд, а после неловко вышел из-за стены, беря в руки пакет и, конечно, первым делом доставая цветастую коробку. — Надеюсь, это не слишком дорого? У нас не... — Это подарок, — перебил Леон Люси, смотря, с каким восторгом Грей рассматривает самолет на пульте управления. — Тебе нравится? — обратившись уже к Грею, спросил Леон, широко улыбаясь. Грей активно закивал, пытаясь открыть коробку, а после, подняв голову, сказал: — Спасибо большое. — Иди пока в свою комнату, мы поговорим, — Люси оперлась плечом о стену. Леон только сейчас понял, что она не выглядела злой или недовольной. Она просто была до безобразия уставшей. Грей кивнул и, взяв протянутый ему пакет с курткой, неловко пытаясь уместить в своих руках коробку, поплёлся в свою комнату. Леон выпрямился, посмотрел на Люси и сказал: — Выпьем? Девушка кивнула, проходя вперёд, видимо, на кухню. Квартира сама по себе была не особо большой, предметов особой роскоши он не заметил, и, несмотря на не слишком богатое оформление, в доме, всё же, было чисто убрано и уютно. Леон даже постыдился своих мыслей о том, что живут они очень бедно. Всё время, пока Люси нарезала закуску, они молчали. Из комнаты Грея был слышен лёгкий шум. В доме пахло анальгетиком. Люси пахла клубникой и криками о помощи. Леон тяжело выдохнул и, встав, подошёл сзади, пробасив: — Можно штопор? Девушка отчего-то вздрогнула и едва не подскочила на месте, выронив нож. — Ты не поранилась? — он посмотрел в глаза, оперившись рукой о стол. Она лишь покачала головой и выглядела до неприличия растерянной и смутившейся. Люси достала с одного из ящиков штопор и, не глядя на Леона, протянула ему. Он благодарно кивнул, принимая его, беря со стеклянного стола бутылку красного полусухого, открывая. На улице догорал вечер. Темнело. — Грею не пора спать? Люси, взяв тарелку с нарезкой, растерянно глянула на часы. — Иди, уложи его, наверное. Я подожду. Люси снова лишь кивнула, не проронив ни слова. Леон уселся на стул, оперившись локтем о стол, задумчиво посмотрев в окно. Наверное, притащиться сюда без приглашения было как минимум не тактично, от того Люси такая напряжённая и не разговорчивая. И, кажется, живёт она одна с Греем — совсем без никого. Наверное, это адски сложно: будучи такой молодой тащить не только себя, но и подрастающего ребёнка. Леон на опыте не знал, каково это, но слышал, что за зверь такой: подрастающие дети. Несмотря на то, что Грей выглядел крайне спокойным ребёнком, что даже немного напрягло, он всё равно растёт быстро, и, как минимум, немалые затраты уходят на постоянную смену одежды. А ещё игрушки, книги, возможные логопеды и кружки. Это было столько денег и хлопот, что Леон про себя ужаснулся и искренне пожалел Люси. Едва он подумал о ней, как сзади послышались тихие шаги. — Уже? — тихо, но удивлённо спросил Леон. — У него режим, быстро засыпает, — совершенно нормальным голосом ответила она. — Можешь говорить нормально, на его комнате звукоизоляция, его не разбудит шум, — она достала парные бокалы и сама устало села, тяжело выдохнув. Леон разлил по бокалам вино, и, едва успел открыть рот, как Люси тут же сказала: — С чего такая забота к Грею? Будто он твой внебрачный сын, — она взяла бокал, рассматривая красный отблеск вина. — Ни с чего, — он растерянно пожал плечами. — Считай, что решил карму почистить. И мне его… — Жаль было? — Люси подняла на него взгляд, усмехнувшись. — Понимаю. Мне его тоже жаль, — она глотнула вина, прикрыла глаза и тихо сказала: — я знаю, каково нелюбимым детям. Леон напрягся. На душевные разговоры он не надеялся. Вино просто было поводом, чтобы Люси хотя бы разрешила отдать Грею подарок — мол, он не просто так, к нему, а ещё и к ней. Но всё это дало совершенно не тот результат, на которой он наделся. Видимо, Люси приняла такую настырность со стороны Леона как его желания познакомится. И если познакомиться Леон мог, то душевные разговоры с едва знакомой казались такими… неправильными. — Я думал, это не так работает, — он усмехнулся, смотря на свой бокал. — Ну, типа, если родители были не очень, то дети думают, что такими не будут. — Я тоже так думала. Думала, что детей своих любить буду. Это же дети. Они такой иррациональной любовью любят родителей, и не давать им ничего взамен — это же так неправильно, — она усмехнулась, снова отпив вина. — Но я не могу его полюбить. Просто не могу. — Для этого есть семейные психологи. Грей же хороший парнишка, может, проблема в… тебе? — нерешительно предположил он, смотря, как Люси закусила губу. — А в ком она ещё может быть? Грей любит меня, я не люблю его. Я, правда, стараюсь многое делать для него, но… ничего не заменит родительной любви. Леон вообще не понимал, что чувствует ребёнок, лишенный внимания и любви родителей. Леону с этим повезло, к нему всегда относились хорошо. Заботились и волновались. Леон был единственным и долгожданным ребёнком. Из-за проблем по омежей части у папы, у них долго не получалось зачать, от того оба уже почти разочаровались, не надеясь на ребёнка. Они даже уже присматривали приют. Но Леон свалился на них разве что божьим благословением, от того вся ласка и любовь. Стоит отдать должное, что оба не забыли о том, что Леон - не пуп мира, от того привили к нему уважение, самостоятельность. А Грею, кажется, совсем не повезло. Люси сделала третий большой глоток, взяв с тарелки ломтик сыра, кусая. — Почти никто не любит детей от насильников. Леон замер, подняв отяжелевший взгляд на Люси. Родить от того, кто тебя изнасиловал казалось Леону чем-то диким. Фактически, Грей являлся для неё живым напоминаем. И, учитывая, что Грей совсем не был похож на Люси, видимо, унаследовал он черты лица и цвет волос именно от того альфы. Это было страшно. Действительно страшно. — Почему ты не сделала аборт? Это было бы лучше, чем… — Я на дуру похожа? Если бы была такая возможность, я бы сделала. Первый тест оказался бракованным и оповестил меня о том, что я не беременна. О, как я обрадовалось! Учитывая, что плод был очень маленьким, а беременность проходила более, чем прекрасно, живот стал виден только на половине четвертого месяца. И то, еле-еле, я просто была уверенна, что поправилась. Но, увы, это была не пицца. И, конечно, никакой врач бы не согласился делать аборт на таком сроке. И я ненавидела этого ребёнка, ещё когда он только был в моем животе, — когда Леон вновь наполнил её бокал, она опять сделал крупный глоток и, выдохнув, продолжила: — я желала ему смерти. Выкидыш. Чёртов выкидыш. Я специально создавала себе стрессовые ситуации, пила какую-то дрянь, а он жил. И даже родился живым! Только раньше положенного срока с недостачей веса. Я думала, что отдам его в приют. Но и этого не смогла сделать. Мне стало… его жаль. И я надеялась, что он и года не проживёт, будучи недоношенным. А сейчас я уже ничего не могу! Люси быстро пьянела. Возможно, алкоголь вскружил ей голову ещё на первом бокале. Возможно, она была голодна. Возможно, именно поэтому она сейчас всё рассказала. Рассказала с таким отчаянием в голосе, что Леону стало её жаль. Захотелось утешить её, сказать, что всё будет хорошо. Но глядя в её глаза, он понимал, что у неё совсем ничего не хорошо. Если она ненавидела его уже когда была беременна, то вряд ли сможет полюбить его сейчас. Пытаясь убить ребёнка, надеться на его смерть, а после внезапно полюбить — такого не бывает. Было уже понятно, что Грей никогда не сможет получить материнской любви. — Паршиво, — протянул Леон, глотнув вина. — Он альфа? Люси покачала головой, смотря куда-то в сторону, сказав: — Омега, — она замолчала на пару секунд, а после, рвано выдохнув, сказала: — Ладно, извини, я просто… ты... не такой. Поэтому всё это вывалилось. Я не ожидала, что ты придешь, и подумала, раз пришёл, то, наверное, ты волнуешься о нём... — Волнуюсь, — он кивнул. — Я могу помогать, в принципе. Мне не сложно, а Грею, думаю, приятно будет. — Как хочешь, — она пожала плечами, болтая в бокале вино. — Я ещё тогда скоро зайду, — он встал, отодвинув стул и вновь повторил недавно сказанную фразу: — мне несложно, а тебе приятно будет. Люси лишь устало улыбнулась. Ей улыбка показалась вымученной, а глаза сонными. Леон бы хотел сделать жизнь Грея немного лучше. Детей ведь любить надо: кто бы что не говорил. Без любви они колкими вырастают, злыми. А Грей ведь такой искренний, оставить розу погибать на холодном ветру — совсем не благородно. Да и Люси нуждалась в какой-никакой, но поддержке. Быть может, после этого случая у неё совсем никого не осталось: ни друзей, ни семьи. Такое людей ломает, они, невольно, становятся холодными, и закрываются от других. Возможно, Люси нужна была поддержка. Возможно, Люси нужен был альфа. Возможно, ей не нужен никто. Но её глаза просили о помощи. Но холодные руки Грея просили тепла. Полюбить нелюбимых нельзя, оттого и согреть тоже не выходит. А дети, как известно, чаще всего умирают от обморожения.

==== 27/7 ====

Время шло быстро. Ускользало сквозь, пахло детством (чужим) и одиночеством (своим и чужим). Люси хотела быть любимой. Не альфой. Не омегой. Не бетой. Она просто хотела, чтобы её любили. Чтобы кто-то уважал, хвалил и гладил по голове. Никто в её жизни не смог полюбить её, кроме Грея. Кроме ребёнка, которого она ненавидела. Люси жаждала внимания, ласки и тепла. Но вокруг неё было слишком пусто и одиноко. И, в конечном счёте, она просто устала. Устала от всего. От «верить в хорошее», от «не все альфы такие», от чужих и незнакомых. Люси как никто другой понимала, что каждый второй не собирается её насиловать. Что есть куча хороших альф. После психолога она даже смогла завести отношения. И не одни. Попытка найти для Грея отца была такой отчаявшейся и отвратительной, что Люси, вскоре, просто забила, вновь отгородившись от чужих людей и, в особенности, от альф. Кому нужна девушка с ребёнком?! Несмотря на то что она была молода, красива, увлекательна, для всех ребёнок ставил на ней крест, будто она — уже использованная, грязная и никому не нужная. Эта мысль так сильно подбивала каждый раз девушку, что та просто решила перестать пытаться. Мир казался до безобразия злым. И в нём, казалось, просто нет места для Люси. Значит, ей не следовало пытаться втиснуть в него. Просто жить в своём ужасном колесе: дом-ребёнок-работа-ребёнок-дом. Леон не знал, что двигало им, когда он вновь и вновь приходил в их дом. Возможно, жалость к Грею. Возможно, к Люси. Оба они были душевными инвалидами. Обоим не хватало любви и ласки. И, что самое ужасное, — они не могли дать это друг другу. Так и жили. А Грей Леону природнился. Крайне хороший и жизнерадостный ребёнок. Консьержка привычно говорила при виде его: «Что, к девушке своей пришёл? Ну, давай, только не лезь к ней особо, она только с работы, уставшая». И, как бы Леон не говорил, что она ему просто знакомая, консьержка не поддавалась, будучи полностью уверена в том, что несчастная девушка, наконец, нашла своё счастье. Леон, впрочем, в Люси ни разу не был заинтересован как в девушке. В её сторону не было даже такой мысли. Возможно, из-за того, что она была слишком уставшей и вымотанной. Возможно, потому что Леон просто не для этого (к двадцати семи у него так и не было серьёзных отношений). Впрочем, слова консьержки Леон каждый раз воспринимал как не очень такой анекдот. Не смешно стало в августе, когда с Люси они договорились, что он отведёт его в первый день в школу — Люси совсем никак не успевала, полностью заваленная в отчётах она, иной раз, забывала есть. На улице был вечер, тёплый приятный ветер и прекраснейший закат. Леон снова оказался на пороге знакомой квартиры. И, в какой раз, к нему снова подбежал Грей, обнимая. Они столько времени проводили вместе, что иной раз Леону казалось, что они братья. Леон гулял с ним, брал его с собой в другие города на день, он, кажется, каждый день заходил к ним, проводя какую-то часть времени с Греем. И Грей, такой взрослый — уже семь лет, как никак, уже полностью осознанно назвал его отцом. Вот так просто. Понимая, что эти слова значит, понимая, что Леон, вроде как, с Люси не встречается, он назвал его отцом. А у Леона сердце сжалось — так противно и тоскливо на пару секунд стало. — Грей, это ты пошутил так? — Люси, стоявшая сзади, едва какую-то папку из рук не выронила Леон, выпрямляясь, увидел, как Грей отрицательно покачал головой, а после заявил: — Все во дворе думают, что он мой отец. И ведёт себя так же. — Грей, если кто-то говорит так — не значит, что так оно и есть, — Люси тяжело выдохнула, поправив свободной рукой сползающие с переносицы очки. — Я не твой отец. И вряд ли им стану, — Леон потрепал по голове, внезапно поникшего мальчика. Видно, что расстроился — у всех папы есть, а у него нет, как это так? Леон тогда лишь слабо улыбнулся, глядя на расстроенного Грея. Возможно, сделав какие-то свои выводы, он решил, что Леон ему действительно отец — или скоро им станет. Они столько проводили времени вместе, столько общались, что Леон, иной раз, сам ощущал себя отцом. Он всё время заботился о нём, выслушивал, дарил какие-то игрушки, на восьмилетние даже телефон собирается дарить новый. Возможно, Грей, в силу своего детского мировоззрения, действительно всё это казалось родительской любовью. А Леон не мог найти другого слова. Он же и вправду как к ребёнку своему родному относился. — Ну что, готов к школе? — Леон присел перед ним на корточки, пытаясь отвлечь его. Грей лишь кивнул, но по-прежнему выглядел грустно. Каждый ребёнок хочет родителей, которые его любить будут. И, видимо, Леон был именно таким. — Мама сказала, что ты меня отвезёшь, — он поднял на него глаза. — Да, я, — согласно кивнул Леон. — Потом, может, тоже подвозить буду, смотря, как твоя мама занята будет. — Если ты не мой отец, тогда почему в школу отвозишь? — с обидой в голосе спросил Грей. Леон видел краем глаза, как Люси недовольно смотрела на Грея. Она вообще не любила, когда он начинал капризничать, хоть и происходило это крайне редко. — Ну, я же тебе друг, верно? Друзья всегда друг другу помогают, — глупо улыбнувшись, ответил Леон. Они ведь, правда, друзья — что с Люси, что с Греем. В тот вечер всё шло не так. И в девять вечера, когда Люси привычно закрыла дверь в спальную Грея, Леон сам ощутил себя отцом. Вот, приехал с работы домой, поиграл, поговорил с Греем, выпили чая. Люси его уложила спать. Люси обнимает его со спины… стоп, что? — Я так устала, — тяжело выдыхая, шепчет Люси, опираясь щекой о широкую спину. — Спасибо. Без тебя бы точно с ума сошла. Или же Грей к этому времени совсем охладел, — её пальцы расстегнули первую пуговицу на рубашке. — Как так вышло, что ты вообще решил помочь? Леон молчал. Молчал, когда рубашка лежала на полу. Он не знал, почему так тянулся дать Грею хоть немного любви. Он не знал. Он, впрочем, и не знал, как они оказались в одной кровати. Пожалуй, Люси действительно устала. А Леону снова всех и вся было жаль. Какое неблагородное, для него, качество. Уходил он тоже молча. На кровати, свернувшись калачиком, спала Люси. В комнате уже как час спал Грей. И Леон, застегнув рубашку, вышел, закрыв дверь. На улице давно стемнело.

***

Леон не помнит, как проходил собственный первый день в школе, был он этому рад или нет, но Грей явно не был похож на ребёнка, который радуется подобному дню. Сонный и недовольный, в школьной, новой форме, он доедал завтрак. Люси опаздывала на работу. А Леон до десяти утра был свободен, поэтому спокойно сидел за столом, следя за Греем. Люси продолжала опаздывать на работу, крася дрожащей рукой губы, а другой запихивая в сумку документы. Люси, как и Леон, сделала вид, что ничего не было. Оба понимали, что это было просто для того, чтобы расслабиться. — Чего ты такой угрюмый? — спросил Леон, видя как Грей ковыряет мюсли, которые, кажется, совсем скоро остынут. Грей пожал плечами, отправляя очередную ложку каши в рот, а после сказал: — Мне в этой форме всегда придётся ходить? — Ну, да, до старшей школы у вас будет одна униформа. Потом уже можете надевать, что хотите. Грей фыркнул, а Люси, надевая серьги, заявила: — Кстати, я тоже недовольна их формой. Особенно для средних классов, та, что весеннее-осенняя. Нет, ты видел её?! — Возмущённо спросила она, хватая с дивана сумку. Леон покачал головой, смотря на Люси. — Шорты, кстати, не особо длинные, и гольфы до колена! Я, конечно, не говорю что-то про то, что одежда влияет на поведение, но, когда по школе ходят омеги в шортах перед взрослыми альфами, а потом эти взрослые альфы зажимают их в углах — это как минимум неприлично! — Ты преувеличиваешь, — сказал Леон, протягиваю Грею салфетку, чтобы тот вытер уголки губ. — В средней школе уже не дети, они всё осознают и понимают. А так, если кто-то захочет гулять со старшеклассником, то даже в длинных штанах будут это делать. — Вот только не говори, что старшеклассники не смогут надавить. Они ведь!.. — Все они там дети. Всё нормально. Грей же умный мальчик, и будет хорошо учиться, а не гулять целыми днями, да? — Леон улыбнулся, оперевшись о кулак, глядя, как Грей закивал. Люси закатила глаза и, надев туфли, сказала: — Ладно, я побежала. Леон кивнул. Возможно, Люси так волнуется за всех этих альф и ту форму, потому что не хочет, чтобы с Греем однажды произошло то же, что и с ней. Она хоть и понимала, что одежда — совершенно не тот фактор, но, видимо, хотела по максиму его защитить от этого. Люси знала, что главное для насильника то, что жертва — слабее его. Возможно, поэтому она часто причитала по поводу роста Грея, едва ли не каждый раз меряя его. Грей рос не особо крупным парнем, хоть и то было понятно — омеги редко когда выдаются ростом под метр девяносто и широкими в плечах. А Грей, будучи с самого рождения хрупким ребёнком, до сих пор казался слишком маленьким и худым. Хотя ел он, что стоит признать, довольно много — особенно не обходил стороной сладкое и мучное. И, несмотря на то, что до приёма стоматолога, когда у того разболелся зуб, пообещал, что точно больше никогда не будет есть сладкое, после, убедившись, что это, оказывается, не так больно, как было ранее (ещё бы, Леон отвёл к лучшему, боясь за то, что у Грея будет слишком низкий болевой порог), снова налег на сладкое. И, учитывая, что стоматолог для него был обычным врачом, типа терапевта, угрозы типа: «будешь много сладкого есть — пойдёшь к стоматологу», на него не действовали. Поэтому Грей вновь и вновь ест конфеты, булочки и шоколадки. Грей, отпив чая, встал, хватая новую школьную сумку. Уже в машине, Грей, прижимая к себе сумку, спросил: — Тогда почему у всех есть папы, а у меня нет? И кто ты тогда, раз не отец? — Ну, в жизни всякое бывает. У кого-то нет отца, а у кого-то папы или мамы. А кто-то совсем без родителей. — Но ты ведь совсем как отец мне. Я видел у других детей отцов, некоторые даже хуже, чем ты! Леон улыбнулся, не уставая поражаться его детской наивности. — Друг я вам. Я же говорил. И вот так по-дружески себя веду. Считай, что я дружу с вашей семьей. Послышался тяжёлый выдох и Грей замолчал, далее не проронив ни слова.

==== 30/10 ====

В десять Грей впервые с кем-то подрался. В десять у Грея был тяжёлый взгляд, но кожа по-прежнему было нежной, бледной. В тот день, Леон, решивший забрать Грея — как раз проезжал мимо школы — едва не подскочил к нему, видя разбитую губу и странно порозовевшую кожу около глаза. — Ты с кем так? — едва не в школьном дворе спросил Леон, садясь перед ним на корточки, рассматривая рану у губы. — Ты упал? Тебя толкнули? Грей покачал головой, опуская взгляд. Только от осознания, что Грея — его славного послушного мальчика — кто-то ударил, Леона будто током ударили. Едва он успел открыть рот, как к ним подошла классная руководительница, как ответственная за детей. — Что произошло? — Леон резко встал, выпрямившись, невольно положив ладонь на худое плечо, чтобы Грей не ушёл. — Подрались, — растерянно пожала плечами девушка. — После физкультуры, меня рядом не было, и… Но вы не волнуйтесь! Я отвела обоих в медпунт, всё обработали, всё скоро заживёт! — С кем подрались? Из-за чего? Леон краем глаза заметил, как Грей виновато опустил голову — видимо, инициатором стал именно он, чему Леон даже не особо удивился. Грей, будучи вечно активным, реально мог с кем-то подраться. — С Риком, — ответила классная рукодельница, но это имя совсем ничего Леону не сказало. Вот Люси его одноклассников знала — нередко ходила на родительские собрания, а Леона это особо не интересовало. — Это альфа. — Вы детей не учили, что драться в принципе нельзя? Ни с омегами, ни с альфами? И слабых тем более нельзя… — Я не слабый! — недовольно заявил Грей, вскинув голову вверх. — Учили, конечно. Мы даже подумать не могли, что Грей с кем-то подерётся! Он ведь хрупкий такой, маленький, всем альфам… — Не хрупкий! — вновь заявил Грей, потерев нос. — Грей, иди пока в машину, хорошо? Потом поговорим. Фуллбастер нахмурился и нехотя поплёлся в сторону машины, отдергивая рубашку. Грей действительно со своим ростом был едва ли не самым мелким в классе. И физически худеньким был. Леон думал, что для детей это нормально, но, впервые, увидевший его на фоне класса, осознал, что Грей действительно кажется мелким на фоне других — особенно альф. — Так, что вы говорили? — Леон устало потёр переносицу, думая, кому доверять разговор касательно драк: себе или Люси. — Говорю, что странно, что он с Риком подрался. Он многим мальчикам в классе нравится. — А вы с чего взяли? — На интерактиве дети писали на бумажках, кто им нравится. Большинство были с его именем, — она улыбнулась. Леон лишь слабо кивнул, Грей действительно был красивым… милым. Его нежная фарфоровая кожа, темно-синие глаза, тёмные волосы. Совсем как Белоснежка — при такой бледноте кожи иметь такие чёрные-чёрные волосы. Красивые черты лица, пухловатые губы, большие наивные глаза и курносый нос, не могли не нравится альфам его же возраста. Грей был милым. Красивым. Обаятельными. И, пожалуй, в будущем его небольшой рост тоже понравится альфам, так же, как и худые плечи с хрупкими запястьями. Альфам же так нравятся хрупкие девочки и омеги. — Из-за чего они подрались? — тяжело выдохнув, спросил Леон. Классная руководительница на секунда замялась, тихо сказав: — Нам стыдно за такое, но мы не можем перевоспитать каждого ребёнка… Рик, как я поняла, полез к Грею, ну, вы понимаете. Его это возмутило, и, видимо, он ему ответил, а Рик у нас вспыльчивый… — Ох, ясно, — Леон тяжело выдохнул. — Отдам Грея на курсы самообороны, чтобы такие, как Рик, не смогли нормально ответить. И проведите ему лекцию на тему того, что людей нельзя трогать без их разрешения. Девушка кивала, отводя взгляд. Видимо, совсем неопытная, поэтому каждая стычка детей для неё — трагедия. Леон, попрощавшись, направился в сторону машины. Едва открыв дверь и сев, как Грей сказал: — Я не считаю себя виноватым. Леон усмехнулся, оглядывая его. Тот обиженно дулся, сложив руки на груди. — Я тоже не считаю, — Леон кивнул, садясь за руль и пристёгивая Грея. — Хочешь пойти на бокс? Или ещё куда-нибудь? Думаю, тебе надо научить отвечать, когда после такого на тебя ещё будут поднимать руки. — Что? — Грей удивлённо выдохнул, подняв взгляд на Леона. — Я говорю о том, что ты имеешь право защищаться. Тот Рик начал первым, трогать других людей — нельзя. Это как минимум неприлично. — Мне сказали, что я не должен был поднимать руку, — как в трансе продолжил Грей, удивленно хлопая глазами. — Хм? — Леон сам пристегнулся и завёл машину. — Если бы ты просто разозлился, то это не дало бы никакого результат. Такие дети не понимают слов, к сожалению. — То есть, я имею права ударить? — Ну, не совсем. На насилие никто права не имеет, но хорошую пощёчину влепить я тебе разрешаю, — он усмехнулся, выруливая из-за парковки. Грей усмехнулся, отворачиваясь к окну. Грей хорошо учился. Реально хорошо. И в самом начале каждый раз радостно объявлял Леону очередную хорошую отметку за тест. А Леон, вместе с ним, искренне радовался. Грей много понимал, читал и узнавал. В принципе. Он был умным ребёнком. Реально умным. За это Леону он нравился: с ним было интересно. А ещё он умел слушать — что для детей его возраста вообще не свойственно. Грей спрашивал, узнавал, слушал. Грей, казалось, рос идеальным: и как омега, и как человек. Леон не испытывал к нему каких-то отцовских чувств, но от чего-то гордость каждый раз брала, когда он брал первое место на какой-нибудь олимпиаде. Казалось, Леон мог уже назвать их семьёй. Но не мать-отец-сын. Скорее сестра-брат-брат. Потому что Леон всегда старался помогать им: как в физическом, так и в моральном плане. Точно так же, как и Люси помогала ему с отчётами и другой бухгалтерией. Они стали действительно хорошими друзьями. — К слову, у меня сегодня открытие нового ресторана, хочешь с Люси сходить? Я даже дам тебе взрослое, а не детское меню, — съязвил Леон, вспоминая, как в прошлый раз Грей всеми силами требовал себе обычное меню. Однако, всё же, большая часть блюд была заказана из детского (и, чего греха таить, даже Люси оттуда себе маффины взяла). Грей цыкнул, сказав: — Любое можно, — он нахмурился. Леон усмехнулся. Он иногда задумывался над тем, каким бы был сейчас Грей, если бы в его жизни не появился Леон. Несмотря на то, что его взгляд был тяжёлым, в нём всё равно была эта детская наивность, а поведение и того до сих пор ребяческое, тёплое. Леону казалось, что он мог закрыться. Стать колким, неразговорчивым, перестать вообще на кого-либо обращать внимания. А в детстве это действительно страшно. Фактически, это уже и детством трудно назвать. Но сейчас Грей разговорчивый, подвижный и эмоциональный — и пусть так будет подольше. Чтобы Грей вечно был живым, открытым и дружелюбным.

==== 34/14 ====

Леон радовался за Люси как за себя. Радовался за Грея, как за собственного сына. Леон чувствовал, что с ними чувствовал себя комфортно. Что это место даёт хотя бы немного ощутить себя не таким одиноким, не таким покинутым. И вечно уставшая Люси. И Грей, повторяющий раз за разом, как его бесят его одноклассники. Леон искренне радовался, когда Люси, к тридцати, смогла найти своё счастье в альфе. Пускай всё у них выходило совсем неловко и медленно, но оба спешить не хотели, а Люси выжидала, проверяла, знакомила с Греем. Нацу, казалось, Грея полюбил сразу, второй же отнёсся скорее спокойно, чем как-то. Желания найти отца попустило его лет в одиннадцать, поэтому сейчас Нацу он не особо был рад, как отцу, но он, так же, как и Леон, был рад, что Люси стала больше улыбаться. Грей понимал, что Люси его не любит. Да, она относилась к нему хорошо, помогала, выслушивала, если Грей начинал говорить, но не любила так, как мать должна была любить сына. Но, как в случае и с отцовством, обида за это его тоже отпустила. Он просто принял всё это как данное. Каким бы хорошим сыном он не был, как бы не выделялся в школе, Люси всё время смотрела на него одинаково. Как на ребёнка, которого она обязана обеспечивать. Ничего более. Быть может, Грей бы мог на неё обижаться, но даже этого не было. Каждый свой промах, победу или проблему он обсуждал с Леоном. И таким восторгом в нём отдавалось то, что Леон выслушивает, помогает, что он слышит его. Леон был таким… невообразимым. Он был высок, силен, чуток, заботлив и внимателен. Грей не понимал, как всё начиналось, но сейчас он был благодарен Леону за всё: за каждую секунду, что они провели вместе. За всю ту любовь, пусть и не родительскую, но любовь, от которой теплее становилось. От которой холод рук исчезал, и на душе становилось теплее. Еще в тринадцать он стал чувствовать к Леону что-то сильнее, нежели чувства благодарности и восхищения. Будто… нежность. Но он всегда прогонял эти мысли, смахивая на то, что это обычная реакция на всю любовь и заботу, что Леон ему давал. На все его улыбки и разговоры. Грей был благодарен Леону как никому другому. Благодаря ему их семья стала сплочённее. Быть может, Люси чуточку и смогла полюбить Грея. Или же, стала испытывать к нему более нежные чувства, чем ранее. Возможно, она пыталась — и всё это было заслугой Леона. И из-за этого Грей ощущал к Леону такой невообразимый восторг. Казалось, Грей помнил с Леоном каждый момент: как он несколько раз укладывал его спать, целуя в лоб, как водил по аттракционам, как провожал в школу, как обрабатывал разбитую коленку и как нес на руках заснувшего его в кино. Он так много помнит, столько всего теплого, что это чувство нежности к Леону, казалось, росло всё сильнее. И всё больше он начинал смотреть на Леона как на альфу. На его превосходные черты лица, на его сильные руки, глубокие глаза, линию скул. О, Боже, каким красивым он был! И самое страшное для Грея было то, что с этим он ни с кем не мог поделиться! Ведь самому Леону не расскажешь, а собственная мать либо не поймёт, либо спихнёт на подростковый максимализм и чувство благодарности. Впрочем, Грей старался об этом не думать. Он старался просто радоваться за Люси, которая в последнее время стала более чуткой, весёлой и менее усталой. Она даже выходить гулять стала чаще, и даже не только с Нацу. Сам Нацу казался большим ребёнком, быть может, именно поэтому он так быстро понравился Грею, как человек. В отличии от Леона, в Нацу было что-то ребяческое, такое совсем не взрослое. Сам Леон же насквозь пропах чем-то взрослым. Нацу был очень улыбчивым, и Грей понимал, что это именно тот человек, который нужен Люси — открытый, добродушный и, вместе с этим, тот, кто за своих горой. Несмотря на то, что Нацу начал медленно приходить на семейные праздники, на День рождения Грея его не звали. Впрочем, потому что сам Грей не пылал желаниям. Как правило, свой День рождения он праздновал в кругу родных, а на следующий день шёл куда-то праздновать с друзьями. Говоря о родных — его родная мать и Леон. Леон, которого Грей каждый День рождения так нестерпимо ждал. Такие вечера Грей особенно ждал — когда они вместе ужинали в тёплой, семейной атмосфере. Но на свой четырнадцатый День рождения он отчего-то ждал его ещё сильнее прежнего. И это, конечно, его насторожило: Грей меньше всего хотел в Леоне видеть что-то сильнее, чем просто человека, друга его семьи. Он ведь столько сделал для них. На улице едва начало темнеть. Грей сидел рядом с Леоном, Люси выглядела такой… не-Люси. Она была счастливой, расслабленной, отдохнувшей. Она была не-Люси, которую Грей не знал все свои уже четырнадцать. Он так привык к её отчаянному голосу и вымученным улыбкам, что видеть ей такой живой было странно. Быть может, единственное, что ей нужно было — тепло другого человека. Возможно, Грей не мог ей его дать, оттого она нашла его в Нацу. И сейчас Грей, конечно, был рад за неё. Они говорили обо всем: о учёбе Грея, о планах на будущее, о Нацу, о работе. Настолько семейными и обыденными были темы для их бесед, что невольно уютнее становилось. Грей краем глаза смотрел на Леона — оглядывал его профиль, вдыхал крепкий запах, вслушивался в тембр его голоса. Боже, каким невообразимым он был. — К слову, Грей, ты думаешь, куда бы хотел поступить? — внезапно спросил Леон, повернувшись к нему. Грей вздрогнул от его взгляда и отвернулся. — Нет, ещё рано, наверное… — Но всё же? — он заинтересовано чуть склонил голову и рукой невольно задел руку Грея, касаясь его гладкой тёплой кожи. Грея от этого касания будто током ударило. Но он попытался не выдать своей растерянности. — Может быть что-то с психологией, — задумчиво протянул Грей, пытаясь не смотреть на Леона и отвернуться так, чтобы он не видел его лица. — Грей, всё хорошо? У тебя лицо красное, ты не заболел? — Люси поставила бокал с вином на стол, смотря на Грея. Парень лишь покачал головой, ковыряя вилкой салат. Сердце билось в горле. Боже, какой Леон… невероятный. — Кстати, Леон, — Люси хитро улыбнулась, прищурившись. — Ты о своём будущем пока не думал? — О чём ты? — он оторвал взгляд от Грея, смотря на Люси. — Любовь, омега, дети, — она улыбнулась. — Ты же хороший альфа, как-то странно будет, что ты всё один, да один. Кто-то у тебя ж должен быть. — Ну, относительно есть, — Леон кивнул, Грей рядом странно вздрогнул и напрягся, будто в нерв иголкой тыкнули. — Кто это? — она заинтересовано посмотрела на него, беря бокал с белым вином. — С работы один омега, повар. На год меня старше, крайне милый. Он мне очень понравился, — Леон довольно улыбнулся, разрезая мясо. Грей рядом продолжал смотреть в свою тарелку, не поднимая ни на кого взгляда. — О, а он к тебе как? — Ну, у нас было пару встреч… — Свиданий, — перебила его Люси, уточнив. — Ну да, а что у взрослых людей ещё может быть. Не меню же я его позвал обсуждать. Мы довольно хорошо посидели, романтика там, все дела. Он остался у меня на но… — Я пойду, — внезапно сказал Грей, вставая. И голос его показался каким-то сиплым, будто в горле у того всё пересохло. — Грей, ты куда? Ещё даже торта не было, — Люси во все глаза уставилась на внезапного поникшего и совершенного вялого подростка. — Голова болит. Я это… на минут двадцать. На воздух. Грей вяло встал, под удивлённые взгляды Люси и Леона, и поплелся к выходу. Когда хлопнула входная дверь, они пару секунд напряжённо молчали, переглядываясь. — Он странно себя ведёт в последнее время… — внезапно сказала Люси, осушив свой бокал. — Может у него скоро… течка? Ну, омеги же постоянно перед ней себя странно ведут, гормоны эти… — Только при тебе? — уточнила Люси. — Краснеет, мямлит, голова у него болит, как только ты появляешься. Ох, я надеюсь, он не… — Нет, ты что. С чего бы? Он ребёнок, я старый дед для него, — он поднял бокал. — А ещё он омега. А ты альфа, который постоянно рядом с ним. Ты ведь сам был подростком, в этот период вообще любимое внимание альф воспринимается в штыки. Пропустил вперед — на задницу посмотреть хочет. Пригласил погулять — замуж утащить хочет. — Мне кажется, Грей не такой, — Леон пожал плечами. — Просто, может, реакция его тела на мой запах. — Как бы я хотела в это верить… — она покачала головой. — Успокойся. Мы с ним как хорошие друзья, он мне как младший брат, фактически. Расскажи лучше, как там Нацу. Леон откашлялся, вслушиваясь в то, что говорит Люси. На самом деле он тоже волновался насчёт поведения Грея. Когда они проводили вместе время, Грей вел себя… как, блять, омега, который хочет понравиться альфе. Он ранее не замечал такого поведения с его стороны. Но Грей постоянно улыбался, кусал губы, пытался его коснуться, краснел. И, конечно, Леон не видел в его симпатии чего-то ужасного. Это он быстро перерастет — возможно, через неделю всё будет хорошо. Возможно, он просто влюбчивый. Или ещё что-то около того. Самым страшным для Леона была то, что он начинал ощущать к нему примерно то же самое. И всё быстрее он превращался в педофила. Несмотря на свою миловидность, Грей был ребёнком — с его угловатыми плечами, узкими бёдрами и худыми коленками. Со своим едва пробивающимся запахом — таким сладким, но едва незаметным. Леон покачал головой, выдохнув. Нет, скоро пройдёт. Они всего лишь хорошие друзья. Леон всего лишь опора для Грея. Всё это пройдёт. Мимолётное помешательство. Ничего более.

==== 34/15 ====

Грей рос. Просто факт. Грей становился омегой. И это тоже просто факт. Физиология. Альфа становятся альфами. Омеги омегами. Беты бетами. Грей пах слишком зазывно. Грей пах черешней — сочной сладкой черешней. Алыми каплями на губах, сладким привкусом на языке. Так сладко, что хотелось провести языком по шее и ощутить этот вкус. Вкус его кожи. Его нежной бледной кожи. Но, о, чёрт, Грей ребёнок. Пускай физиологически уже очень даже омега — первая течка, все дела. Леон помнит, как в тот день привычно зашёл на чай, как в нос ударил сладкий-сладкий запах, как Люси выпихнула его из квартиры, едва тот шаг успел сделать. Видел её глаза — она явно не знала, что ей делать. Оно и понятно. И, наверняка, что Люси, что Грей были крайне смущены. Та выволокла его на лестничную клетку, опёрлась бедром о лифт и сказал: — Что я должна делать? — Купить ему какой-нибудь фаллоимитатор среднего размера? — Что?! — она возмущённо подскочила на месте, покраснев. — Да ничего ты делать не должна. Когда чуть перебьётся, выползет поесть, потом опять. Позвони в школу и предупреди классного руководителя. Пока пойдём, прогуляемся. Думаю, ему спокойнее будет, если он будет один дома. А ещё у Грея были блядские великолепные ноги. Длинные ноги при его росте — это вообще как? Леону вот тоже интересно. Грей был в е л и к о л е п е н. Его кожа, глаза, голос, тело. Он сам. Дорогущая куколка, смотрящая на Леона фарфоровыми глазами с витрин магазина. Леон в жизни не сможет позволить себе такую куклу. Никогда. Он слишком стар для кукол. Ему тридцать четыре — кажется, за спиной так много. Так много омег, событий, стресса, несчастий, нежности, которую он дарил… Грею. Ох, кажется, в его жизни было непозволительно много Грея. Леон пару лет назад даже подумать не мог о том, что Грей может вызвать в нём самое порочное желание. Желание взять… его. Ох… Как же Леону хотелось попробовать его губы на вкус, коснуться его, почувствовать, как он дрожит в его руках, как обнимает. Почувствовать его как омегу, а не как друга. Какие из них теперь друзья? Грей, который краснел от его случайных касаний — ну, никак на друга не походил. Да и Леон вечерами дрочивший на его светлый образ — тоже как-то не особо Но, в любом случае, как бы они не извращали это понятие, они были друзьями. И ими останутся. Леон тяжело выдохнул. За его спиной — становление Грея как человека и как омеги. За его спиной Люси — уставшая, злая Люси. Он, наверное, и сам не заметил, как Люси стала похожа именно на девушку. Наверное, виной тому было то, что его внимание постоянно было приковано к Грею: как тот растёт, о чём думает. Да и Грею, всё же, то внимание дороже было. Люси была такой холодной, лишь раз расчувствовавшись перед добротой Леона, рассказав всё. Далее она рассказывала, как отец выгнал её из дома, как ей тяжело давалась учёба, как она выпрашивала хотя бы минимальный балл — лишь бы не отчислили. Как она хотела придушить Грея, когда тот плакал. Когда она хотела ударить его о стену, когда у него резались зубы или болел живот. Как её вновь принял отец. Как он умер на её руках. Как она ненавидела всё — и Грея больше всего. Как она привыкала ко всему — даже к Грею. Она была невероятно сильной девушкой. Казалось, любовь в ней не предусмотрена — столько сил она бросала на то, чтобы просто вставать каждое утро. Постепенно что-то в ней отходило, менялось — возможно из-за того, что Леон некоторое время проводил с Греем, и та могла отдохнуть. Возможно, потому что Леон был для неё собеседником — тот, кому она рассказывала всё-всё. А Леон пил вино, молчал и слушал. Слышал ли он её — она не знала. Тогда ей это и не важно было. Появление в её жизни Нацу — та последняя капля, что дала ей понять, что даже в её ужасной жизни, в которой она хлебнула немало дерьма, может случиться что-то хорошее. Кто же знал, что это будет такой странный… альфа. У Люси язык не поворачивался назвать его альфой. Ребёнок, шило в заднице — что угодно, но не «альфа». Но кто же знал, что именно этот не-альфа будет тем, кто займётся с ней сексом в офисе. Что этот будет тот, кто скажет: «О, у тебя есть дети? Я обожаю детей!». Что это будет тот, с кем Люси… хорошо. Просто хорошо. Что с ним она может быть всякой, а он поймёт. Или, во всяком случае, постарается понять. Даже если она в истерике упадет к нему на колени, будет кусать костяшки и кричать, как ей всё надоело — он поймёт. Погладит по голове, и скажет, что ненависть — это тоже чувство. А если есть чувства, то всё очень даже хорошо. У Нацу вообще всё всегда хорошо. Люси, рядом с ним, понимает, что у неё тоже всё очень хорошо. И вообще, всё прекрасно! Даже на Грея можно смотреть как на родного сына, которого любить можно. Хотя, конечно, любить было поздно, но Грей тоже принимал её любой. А более ей и не нужно было. Леон видел, какой Люси была на самом деле: её открытый взгляд, её ласковая улыбка, её голос без усталости. Ей было ради кого становится в семь утра и готовить блинчики. Ей было ради кого улыбаться. Ей было, ради кого… жить. И это, конечно, было главным. У Леона, кстати, не было ничего. Он тяжело выдохнул, словив на себя удивлённый взгляд Грея. На улице середина весны — отличная погода. И сейчас они сидели на скамейке в парке просто как друзья. Ну, друзья, бывают, сидят в парке и разговаривают об обычных проблемах. Но Леону давалось с каждым днём это всё сложнее. Любить Грея было так неправильно, так... грязно. — Леон, вот что, вам, альфам больше нравится в омегах? — Грей откинулся на скамью, посмотрев его сторону. — В смысле? — он непонимающе нахмурился, оглядывая Грея. Леону так стыдно. Так невероятно стыдно, что он смет желать его полудетское хрупкое тело. — Я просто… меня типа на свидание пригласили, и… может, как-то по-особенному надо себя вести, — он пожал плечами, хмурясь и смотря в какую-то другую сторону. — Веди как обычно. Смысл притворяться. Если нравишься, то нравишься любым, — он пожал плечами. — Что-то я в тебе особого желания не вижу. Он тебе не нравится? — Да не особо, — Грей согласно кивнул. — Просто интересно, как это… — С альфой целоваться? — усмехнувшись, перебив его, спросил Леон. — Нет! — смущённо вскрикнул Грей, подскочив на скамье. — Я не собираюсь с ним целоваться! — А мне что-то подсказывает, что он явно на это настроен. Леон видел, как Грей недовольно хмурился, как краснел. О, Боже, он был таким милым. Наверное, Леон даже не вспомнит, когда это всё началось. Просто это случилось. Вот так просто. Обычный факт. Лёг спать, как обычно, а проснулся уже с осознанием, что почти-педофил. Без всяких касаний-взглядов-выдохов. Даже без запаха. Просто понравился. Просто заглядываться стал: на худые плечи, красивые запястья, бёдра, ноги. Он казался таким… манящим, хрупким, нежным. Хоть и Леон понимал, что в его возрасте такие почти всегда. Полудетское хрупкое тело подростка. И Леон его желает. Боже, как же стыдно! Несмотря на то, что полноценным педофилом его всё равно не назовёшь, но Грею, как не верти его, всё равно пятнадцать, а Леону — тридцать пять. Двадцать лет разницы. Между ними так много. Непозволительно много. Леон выдыхает. Скоро всё пройдёт. У Грея же, видимо, прошло. Он не краснел рядом с ним, не мямлил, не пытался избегать, как это было в четырнадцать. Либо, он лучше научился прятать свои эмоции. Или реально перегорел. А быть может, он и не загорался вовсе. А Леон, в силу своих желаний, всё это надумал. Боже, как это всё сложно. Будь его воля, он бы даже не пустил Грея на это чёртово свидание. Никто не имеет права целовать Грея, кроме Леона (проблема в том, что как раз именно у Леона по закону этого права нет). Он потряс головой. Нет. Это ужасно, отвратительно. Он видел, как он рос, как становится совсем взрослым. Он был его… отцом. Пускай не биологическом, но отцом. Как бы он это не отрицал, он по-отцовски тепло относился к Грею. И теперь, имея эту связь, было так неправильно заглядываться на Грея. И Леон, конечно, не знает, что Грею давно не получается разглядеть в Леоне отца. Или брата. Или хоть кого-то. Возможно, если бы Леон не пах так, что голову сносит вместе со всеми мыслями, может быть, тогда. Но Леон пах невероятно, оттого Грей видит в Леоне… горячего альфу. Горячего альфу, которого хочется раздеть, сесть на его бедра и начать двигаться. И в четырнадцать то чувство — та нарастающая нежность — была не просто секундным помешательством. Это переросло во всё это: в быстрый стук сердца, когда он видел Леона, в дрожащие руки, когда Леон улыбался. Каждый раз, при Леоне, он ощущал себя до безобразия слабым, не имевший над собой контроля. Но он знал, что между ними — двадцать лет. Что он ему — фактически отец. Что взрослые мужчины не могут интересоваться подростками в узких джинсах. Потому что у Леона, наверное, есть кандидатуры получше, нежели худой мальчишка.

==== 36/16 ====

На своё шестнадцатилетние Грей впервые пьёт какое-то вино. Или не вино. Грей не помнит. Леон говорит, что «может, хватит?», Нацу говорит «Ой, да, ладно, от одного раза ничего не случится», Люси говорит: «Не перебарщивай» и смотрит влюблёнными глазами на Нацу. Грей смеётся. Грей переносит встречу с друзьями на завтра (хотя искренне хотел отпраздновать с ними сегодня). Лицо горит и всё кажется таким смешным. — Мы, вообще-то, хотели пойти в ресторан, Грей, — укоризненно говорит Люси, смотря на Грея. — С тобой. — Ой, мам, да идите вдвоём, у меня не спиваемая компания уже есть, — и пихает локтем Леона. Леон тяжело выдыхает, смотря на пьяного подростка, и говорит: — Реально, можете вдвоем идти. Грею, кажется, уже на всё всё равно. — Ни на всё, — возмущённо говорит Грей, и как-то слишком хитро улыбается. Люси что-то причитает, просит Леона присмотреть за Греем и, с уговорами, всё-таки уходит. Нацу говорит Грею не понижать градус, подмигивает и уходит. Хлопок двери. Грей осушает бокал шампанского, облизывается и говорит: — Знаешь, на что мне не всё равно? Леон смотрит на него и кивает головой, мол, что же? У Грея мир перед глазами: открытая книга. Мир перед глазами: страна чудес, в которой он может делать всё-всё, и ему совсем за это ничего не будет. Леон кажется ещё более сексуальным, чем обычно. — На тебя, — хрипит Грей и, едва Леон успевает удивиться, забирается на него сверху, чуть не уронив свой стул. — Грей! Ты что творишь? — Леон хочет оцепить руки Грея от своей шеей, но тот, кажется, вцепился мёртвой хваткой. — Я творю то, что творил бы любой омега, оставшись наедине с таким альфой, — он ерзает задницей по ширинке штанов и зазывно облизывается. У Леона сердце бьётся, как не своё. Будто он пробежал марафон. Будто сзади — километров пять. Он ощущает, как Грей обхватывает его лицо ладонями. Его тёплые ладони. Его нежная мальчишеская кожа. Боже. — Я хочу свой самый лучший подарок. Леон не успевает и слова сказать, как Грей подаётся вперёд, целуя. Хотя поцелуем это, конечно, назвать нельзя было: неловкое касание их губ, Грей просто мазанул своими губами по губам Леона, пытаясь то ли укусить, то ли ещё что. — Ты совсем из ума выжил?! — в сердцах кричит Леон, отталкивая от себя Грея слишком сильно. Так, что тот мог благополучно упасть на пол и ударится головой о стул, если бы Леон, во время не сообразив, не подхватил его. Грей по-прежнему сидел на его ширинке, но руки более не обнимали, а сам он был наклонён ближе к собственному стулу. Он бы реально мог удариться головой, если бы Леон не опомнился. — Сядь немедленно! — гаркнул Леон. Он впервые повысил на него голос. Грей ошарашенно моргнул и, действительно, неловко встал с него, чуть не обваливаясь на свой стул. Леон выглядел злым. Нереально злым — таким он никогда не видел. — Что ты вообще творишь? — его голос был низким, злым, и сам Леон резко встал, опираясь одной рукой о стол и нависая над Греем. — Вот посмотри на меня внимательно. Посмотрел? Я похож на семнадцатилетнего подростка? Грей отрицательно закачал головой. Он ощущал себя странно. Он элементарно забоялся Леона. На Грея вообще ни разу никто не кричал — всегда хороший и тихий мальчик. Даже Люси ни разу голоса не повысила. А тут Леон — всегда добрый и хороший Леон — кричит на него. А Грей же не специально! Грей же совсем не виноват, что устал мучаться этим чувством. Устал любить так отчаянно и совсем безответно. Он всего лишь захотел ответных чувств — это же нормальное желание! — Тогда что только что было? Все эти выкрутасы можешь проводить со своими одноклассниками, а не со мной! Грей вжался в спинку стула, когда Леон чуть подался вперёд. Леон впервые пах так… угрожающе. Так, что Грею как маленькому захотелось расплакаться. — Я услышу вразумительный ответ, или так и будешь молчать? Если ты пьяный думать в принципе не умеешь, тогда, будь добр, не зови меня на это всё. Или, думаешь, мне нравится, когда меня целуют пьяные, нихуя не соображающие подростки? Какому взрослому альфе вообще понравится это всё?! Грей ощущал, как странно сжалось сердце. Или где-то в этой области. Так странно заныло. Так, что и вправду захотелось впервые разрыдаться при Леоне. Он чувствовал, как защипало глаза и нос. И было слишком поздно прятать лицо в ладони, когда он глухо всхлипнул. Послышался тяжёлый выдох. Конечно, какому взрослому мужчине понравится, как к нему лезет целоваться пьяные подростки, а потом еще и начинают рыдать? Кому такое вообще понравится. Грей, стараясь не поднимать лица и вытереть щёки, попытался встать, но Леон внезапно схватил его за руку, нажав свободной рукой на плечо, заставив того сесть обратно. Грей поднял удивлённый взгляд на мужчину. — Грей, — он сел пред ним на корточки, не выпуская руки Грея из своей широкой ладони. — так нельзя, понимаешь? Неправильно. Ты совсем ещё маленький, а… — А мне неправильно любить тебя уже три года. Я устал. Я не хочу, понимаешь? Не хочу тебя любить, — перебив речь Леона, в сердцах начал Грей, хотя некоторые слова глотались в всхлипах, это Грею не мешало: — знаешь, каково это любить человека другого возраста и другого социального положения три года? Три! Думать о тебе, мечтать о тебе, не выносить рядом твоего присутствия, потому что ты не смотрел на меня так, как я хотел. Потому что ты вообще меня не воспринимал как омегу! Знаешь, как мне это надоело? Думаешь, не знаю, что нельзя и неправильно? Как будто от этого я буду меньше тебя лю.. — Грей, — тяжело выдохнув, перебил его Леон. — Иди уже спать. Леон встал и, даже не дослушав Грея, пошёл в строну прихожей. Послышался шорох и, вскоре, дверь захлопнулась. В доме остался один Грей. Леон не захотел даже его выслушать. Конечно, с чего бы взрослому мужчине интересоваться тем, что там чувствует какой-то подросток. Грей неловко встал, зашёл в свою комнату, прикрыв дверь, и упал на кровать, тихо заскулив в подушку. В области, где предположительно есть сердце, болело так сильно, так нестерпимо больно.

***

После Дня рождения Грея Леон так ни разу к ним не зашёл. Ему элементарно было стыдно перед Греем. Возможно, не стоило повышать на него голос. Возможно, стоило хотя бы было выслушать его. Но, в любом случае, сейчас было слишком поздно. Всё уже было сделано. И он оставил Грея, в таком состоянии, одного. Люси говорила, что он сейчас какой-то странный: то ли подавленный, то ли просто грустный. Леон спихивал на школьный стресс, а Люси говорила, что дело, наверное, в чём-то другом. Леон, конечно, знал, в чём дело, но признаваться в этом Люси он не хотел. Как она вообще воспримет то, что её сын влюблён в тридцатишестилетнего мужчину? Самое ужасное для Леона было то, что он полностью разделял чувства Грея. Он тоже любил его. Любил давно: за смех, взгляды, улыбки, характер, голос. Любил за факт его существования. Он казался таким нежным, что в Леоне каждый раз, при виде его, появилось нестерпимое желание защищать и лелеять его, целовать и обнимать. Он был таким омегой, что ему хотелось отдаться без остатка: отдавать всё своё время, внимание, всю свою жизни. Потому что для такого омеги не жалко. Но он знал, что этого ни в коем случае нельзя допустить. Ответить Грею взаимностью было грязно и неправильно. Грей ведь даже возраста согласия не достиг! Боже-боже-боже. Несмотря на то, что он отказал Грею, что он даже сам не коснулся его, он чувствовал угрызения совести. Ему всё чаще казалось, что лучше бы он целовался с ним весь вечер, чем позволил себе так грубо повести. Он хотел извиниться перед Греем, но вряд ли тому станет легче. Вряд ли им обоим станет легче. Оба, влюблённые так порочно и неправильно, не могли сойтись по моральным устоям. Ох, как Леону хотелось послать и мораль, и нравственность, и возраст Грея и, упав перед ним на колени, целовать руки и говорить как любит. Но он, конечно, не мог. Грей был ребёнком. Ребёнком, со звонким смехом, открытым доверчивым взглядом и нежной бледной кожей. Грей был таким невероятным прекрасным ребёнком, что так его назвать уже как-то и язык не поворачивался. С одной стороны, шестнадцать — это не тринадцать, когда в Леоне только стала зарождаться симпатии. Но с другой, шестнадцать — это подросток. Если бы Грею хотя бы было лет двадцать, может быть, тогда… но, увы, Грею было шестнадцать. Совсем ребёнок. Они не виделись уже неделю. Леон уже не помнит, когда в последний раз был такой длинный промежуток. Они не разговорили, даже не списывались. Леон узнавал о Грее через Люси. И она, конечно, поняла, что что-то случилось между ними, отчего Леон не появляется, а Грей поник. Но Леон, конечно, так ничего и не рассказал — спихнул на то, что работы много. Он знал, что нельзя вечно избегать Грея. Что нельзя вечно прятаться. С ним надо было поговорить, всё объяснить, разложить по полочкам, но в Леоне что-то скрипело и мешало даже увидеть его. Не то чтобы он боялся, скорее… а, быть может, и боялся. Возможно, истинным подростком из них двоих был именно Леон — иначе как объяснить то, что он старался убежать от проблем. Сам довёл Грея до слёз, убежал, а теперь боится даже на глаза ему показаться! Он просто наделся, что своей грубостью сможет показать ему, что он в нём совсем не заинтересован, но вместо этого причинил Грею, кажется, чересчур много боли. И теперь он обязан был извиниться. Но в нём, казалось, не хватало для этого смелости. Леон даже не мог ни у кого спросить совета: что он должен делать? Никто бы не смог проникнуться его чувствами к этому угловатому чувственному парнишке. Никто бы не смог понять Леона и дать верный совет. Но любить Грея неправильно. Боже, как же смешно это звучит «любить неправильно»! Будто у Леона был выбор, кого любить. Но выбора, конечно, не было, и он испытывал самые светлые чувства к этому парнишке. Самые чистые и нежные. И совсем ничего не мог с этим поделать. Возможно, они бы и могли сойтись: они так много проводили времени вместе, поддерживали, помогали, делали друг друга целыми. Рядом с Греем Леон переставал чувствовать себя так до ужаса одиноко. А теперь, из-за этой «неправильности», он вынужден снова окунуться в свой мир, полный холода и одиночества. Как же не хотелось туда возвращаться, снова мучаться апатиями и тоской. Леон, тяжело выдохнув, вышел из ванны, намотав на бёдра полотенце и упал в кожаное кресло, беря со столика бутылку какого-то алкоголя, которая уже была выпита чуть больше, чем наполовину. В голове уже был туман, тело, из-за горячего душа, расслабленно. Он ощущал какую-то лёгкость, туманность разума, но, одновременно с тем, тяжесть где-то в груди. Окно было открыто, и ночной холодный ветер попадал в квартиру, попадая на распаренную кожу, из-за Леон невольно вздрагивал. Но, от чего-то, в нём не нашлось сил даже для того, чтобы встать и одеться. Проверив почту, он решил, что сейчас ляжет спать, а завтра обязательно встретиться с Греем. Впрочем, такое он себя обещал уже как третий день подряд. Едва встав, в дверь позвонили. Он удивлённо приподнял брови. Учитывая, что он никого не ждал, было странно услышать звонок в такое позднее время. Он, совершенно позабыв о том, что на нём ни черта, кроме полотенца, нет, пошёл к выходу. Из-за алкоголя соображал он так себе: казалось, любое действия, которое он сейчас сделает, не повлечёт за собой совершенно никаких последствий. Поэтому он без раздумий раскрыл дверь. И он ожидал там увидеть кого угодно: даже своего недавнего поставщика алкоголя, но никак не Грея, который растерялся от внешнего вида Бастии. Пожалуй, он думал, что увидит Леона, которого видел всегда: в костюме, с идеальной причёской и сдержанной улыбкой. А сейчас пред ним был Леон без одежды, с мокрыми волосами и совсем без улыбки. Грей попятился назад, засмущавшись и, кажется, хотел уже пойти домой, как Леон резко схватил его за руку, заволок в квартиру, захлопнув дверь. Грей совсем растерялся и раскраснелся, когда Леон прижал его к стене. Он ощущал его запах, смешанный с алкоголем, ощущал тепло и силу его тела. Именно сейчас он казался каким-то слишком большим, сильным и властным. — Что ты здесь забыл? — пробасил Леон, так, будто хотел, чтобы Грей исчез. Но, пожалуй, его желания никак не хотели совпадать с действительностью. — Я… я всего лишь хотел поговорить о… о том. Что было. Объясниться, — Грей запинался, его язык заплетался, а самому ему было трудно говорить при такой интимной близости альфы. — Говори, — кивнул Леон, даже не думая о том, чтобы отойти от Грея и накинуть халат. Он просто так и остался стоять, опираясь одной рукой о стену, нависая над всем смущённым и что-то непонятно мямлящим омегой. О, боже — сейчас он казался ещё беззащитнее. Так и хотелось воспользоваться этим и, нагнув его, трахнуть, параллельно кусая и целуя. Грей, кажется, растерялся из-за такого непривычного поведения альфы и, тем более, такой ситуации. — Я… я хотел извиниться за такое поведение. Больше такого не повторится. Прости меня. Только давай ты как раньше будешь со мной общаться. Пожалуйста. Мне не хватает тебя. Мне одиноко без тебя, — Грей промямлил это на одном дыхания, пытаясь не смотреть ни в глаза Леону, ни на его обнажённое тело. У Леона сердце забилось в два раза быстрее. Друг без друга — одни. Мокро. Мерзко. На душе скребёт. Друг без друга — стремиться друг к другу. — Не молчи, — тихо сказал Грей, осмелившись поднять взгляд на Леона, посмотреть ему в глаза. — Я понимаю, возможно… тебе это было противно. Но я тогда был пьяным! Я не думал, что делал. Я, правда, более не позволю себе сделать что-нибудь такое. Грей ощущал себя так неловко. Так невероятно неловко. Когда совсем рядом это теплое сильное альфье тело, к которому хочется прижаться, обнять, ощутить себя чьим-то — от того и в защите. Но Грей, пообещав, что более такого не будет, держал себе в руках, не позволяя и на миллиметр к нему приблизиться. — И чего ты хочешь теперь от меня? — заинтересовавшись сложившейся ситуацией, спросил Леон. — Чтобы ты… чтобы ты продолжал со мной общения, как и раньше. У меня совсем никого нет, кроме тебя. Только ты меня понимаешь, слушаешь и слышишь. Ты всё время меня поддерживал. Мне этого… не хватает. — Тебе не хватает меня, Грей? Омега от этой фразы, сказанной так интимно, хрипло, весь вздрогнул, вжавшись в стену сильнее. — Да, — он кивнул, вновь опуская взгляд. — Как человека? — он облизал пересохшие губы. — Или как альфы, мужчины? Грей от такого вопроса совсем растерялся, оглядывая комнату. Он понял, что Леон был пьян — конечно, не так, как Грей, в прошлый раз, но явно пьян. — Мне не хватает тебя как Леона, — неуверенно промямлил Грей, сверля взглядом собственные ноги. — Посмотри на меня, — хрипло попросил Леон, сам аккуратно беря его за подбородок, тяня вверх, заставляя посмотреть на себя. — Неужели я просто Леон? Не альфа? — Ты мне нравишься, как альфа, — сглотнув, тихо ответил Грей, надеясь, что вновь не разозлит Леона таким высказыванием. — И ты хочешь меня, как альфу? Во всех смыслах. Грей напряжённо кивнул, чувствуя, как ещё сильнее краснеете лицо, едва не горит. Леон усмехнулся. — И что же нам делать в такой ситуации? Знаешь, как неловко, когда такой совсем юный омега влюблён в тебя? — он усмехнулся, продолжая удерживать его за подбородок, однако это, конечно, не мешало Грею вновь и вновь отводить взгляд. — Делай что хочешь, но не оставляй меня. Ты не имеешь права. — И почему же я не имею на это право? Вроде, я тебе просто друг, — у Леона едва кружилась голова, но он отчётливо видел перед собой Грея и почти ясно соображал, хотя всё равно все его действия были будто сквозь какой-то туман, будто он до конца не осознавал всей ситуации. — Ты не оставишь меня, — тихо сказал Грей, но так уверенно, будто в этом он знал это на все сто процентов. Как ни в чём другом. Леон повел бровь, не сводя глаз с Грея. Как же невероятно он сейчас выглядел. С ним хотелось делать столько всего, что аж скулы сводило. Ощутить его нежную кожу, обнять за худые плечи, заставить его дрожать. — Скажи, что чувствуешь ко мне. Прямо. Без объяснений и лишних слов, — внезапно приказал Леон. Его голос огрубел, а взгляд стал строже. Однако, внешняя грубость Леона никак не помешала сказать Грею, с нестерпимой нежность во взгляде: — Я люблю тебя, Леон. Взрыв! Вспышки, пыль, песок. У Леона дрожат руки. — Я хочу быть с тобой. Всегда, — шепчет Грей, такое чувство, одними губами. С плеча сползал ветровка. Леон не может оторвать от этого взгляд. Эта кожа, худоба, выпирающие ключицы, бледность. Так и хочется вцепиться зубами, оставив метку. И, вообще-то, это мог бы быть очень романтичным моментом — ведь с Греем только об одной романтике и хочется думать. Ведь такой кукле хочется целовать руки и неловко поглаживать худое колено, видя, как он будет смущённо отводить взгляд. Всё бы могло быть очень романтичным, если бы в этой комнате только ветровка сползла с плеча. Но вместе с ней, через секунд пять, с бедер упало полотенца. Леон заметил, как Грей резво напрягся, едва не по струнке выпрямившись. А потом неловко опустил взгляд вниз. Вот так невинные мальчики оказывается очень даже не невинным. — Твоё полотенце, — промямлил Грей, раскрасневшись и посмотрев Леону в глаза. — На… надень его, — запнувшись сказал Грей. — Одежда нам сейчас не понадобится, — пробасил Леон и, резко схватив талию, прижал к себе, поцеловал. Грей задёргался, то ли пытаясь вырваться, то ли просто не зная, что ему делать. Не каждый день его целует взрослый голый альфа, от которого он без ума. Когда Леон нагло поцеловал глубже, Грей затих и даже неловко обнял за шею, прижимаясь к обнажённому телу альфы. Боже, это сильное альфе тело. Такое теплое, сильное, так невероятно пахнувшее. — Стой, Леон, — хрипло прошептал Грей, когда Леон на долю секунду отдалился, но Грей и продолжить не успел — мужчина снова жадно его поцеловал. — Стой! — смущённо вскрикнул Грей, которому кое-как удалось отдалиться и он даже в целях сохранности своей речи, накрыл губы альфа ладонью, не давая дальше продолжить его целовать. Грей был весь красным, тяжело дышавшим и, чёрт, когда его обнимешь, он казался ещё худее. Такой небольшой, хрупкий, такой, что неудивительно реакции Грея — член, упирающийся ему в бедро, вряд ли прибавлял ему смелости. — Ты пьян, — озвучил вполне очевидный для них обоих факт Грей. — Ты потом пожалеешь. Ты будешь злиться, тебе будет противно, — он говорил это таким голосом, таким тоскливым, будто самому ему становилось не по себе, что он ему противен. Леон аккуратно взял за запястье руку Грея, второй продолжая нагло прижимать к себе и, провел языком, по ладони и пальцам, из-за чего Грей широко раскрыл глаза. — В таком случае, я пьян всю свою жизнь. Каждую секунду, момент, — хрипло отозвался Леон. Грей, как кипятком обожжённый, вырвал свою руку, прижимая где-то к области груди. Леон, не выдержав умильнулся. — Я… я домой, наверное, — Грей, вроде как, зашевелился, но вырваться из хватки Леона, казалось, было невозможно. Он так крепко обнимал, прижимая к себе, что Грей, как бы не дёргался, не мог и шага ступить. — Отпусти, — как-то совсем уж тихо сказал Грей. — Но ты ведь не хочешь, чтобы я тебя отпускал, — задумчиво протянул Леон. — Ты мне не противен. И никогда не будешь, — свободной рукой он медленно начал стаскивать с другого плеча ветровку, обнажая его чудные плечи. — Доверься мне сейчас. Я сделаю так, что в твоей голове даже не промелькнёт желание уйти. — Не надо, — Грей замотал головой, пытаясь натянуть ветровку обратно. Он выглядел так растерянно, будто совсем не понимал, что здесь происходит. — Ты же хочешь. Хочешь свой самый лучший подарок. — протянул Леон, резко сдернув верхнюю одежду. — Хочешь меня. — Я… я хочу тебя навсегда, а не на одну ночь, — Грей вскинул голову, посмотрев в глаза. Ветровка с шуршанием упала на пол. — Ты до сих пор не понял? — Леон широко улыбнулся и, наклонившись к его уху, хрипло прошептал: — Я люблю тебя. Давно. Очень-очень давно. И хочу любить ещё долго. Так дай мне это сделать: дай мне любить тебя, целовать. Дай мне сделать тебя своим. Грей так и застыл, растерянно оглядывая комнату, ощущая рядом с собой взрослого сильного и обнажённого альфу. Сердце билось где-то в горле, руки дрожали: что он должен сказать? Что сделать? Эти тёплые сильные руки так крепко прижимали к себе, это сильное тело грело и давало ощутить себя в защите. Сам Леон именно сейчас был до предела близким и так просил стать его. Грей бы не смог отказаться, даже если бы ему за это заплатили. — Пожалуйста, — рвано прошептал Грей. — Сделай это, — он сам коснулся ладонями мужского лица, обхватывая. Заметив, как мужчина повел бровью, Грей добавил: — сделай меня своим. И Леон вновь сорвался: резко подался вперед, поцеловав. Грей не помнит, как мужчина заволок его в спальную. Очнулся, только когда с него уже стаскивали узкие джинсы. Он пытался не смотреть на Леона, несмотря на то, что тот выглядел неимоверно горячо, но он, всё же, был абсолютно голый — и, прямо говоря, больше всего Грея смущал гордо стоящий член. Фуллбастер весь сжался под мужчиной, когда тот оперся на руки, нависая над ним. Он мог разглядеть его лицо, его покрасневшие щёки, мутный взгляд. Это сильное тело, крест, свисающий на серебряной цепочке. Его взгляд, его голос, его тело и сила — всё это сейчас было только для Грея. И у него сердце всё никак не хотело возвращаться к нормальному ритму — только от осознания, что с ним сейчас Леон. Этот невероятный взрослый сильный мужчина сейчас с ним. Тот, о ком он мечтал ночами: о поцелуях, о заботе, которая обращена именно как к омеге. Тот, о ком он мечтал в течку: заходя пальцами до основания, кусая подушку и представляя, как его так откровенно и нагло ласкает Леон. Тот, о ком он мечтал, когда его обнимал не-Леон. И сейчас, наконец, он получит это. Плевать на прошлую недомолвку, главным было то, что Леон отвечал взаимностью, хоть и осознавал всю неправильность такой ситуации. Леон смотрел на Грея, не отрывая взгляда. Его кожа, покрасневшие щёки, его хрупкое полудетское тело. О, Боже, какой он невероятный: эта порочная худоба, узкие плечи, плавная линия переход от талии к бёдрам. Эти ноги, которые он неловко сводил вместе, хотя на нём всё еще было бельё. И как неимоверно Леон возбуждал тот факт, что Грею всего шестнадцать. Такой маленький, неопытный, ничего не знающий, и он — совершенно не такой, как Грей. Внезапно парень дёрнулся, широко раскрыв глаза. — Что такое? — поинтересовался Леон, чуть склонив голову на бок. — Мама не знает, что я не приду. Я сейчас, позвоню… — Грей неловко выполз из-под Леон, поднимая с пола свои штаны. Леон едва не рассмеялся. Как же давно под ним не говорили: аккуратнее, а то мама заметит. И на Леона вновь, как волной, накатило поминание, что Грей ребёнок. Ребёнок, который впервые кому-то отдастся. Невинный, неопытный ребёнок. Куколка. Фарфоровая куколка. Леон тихо подкрался сзади, пока Грей копошился в телефоне, и обнял за талию. Стоящий Грей к нему спиной вздрогнул, едва не выронив телефон. А Леон, растянувшись в улыбке, аккуратно прошёлся ладонью по ягодицам, пока скрытым под тканью белья. А после и языком, захватывая зубами резинку белья, но Грей смущённо резко сел на кровать, не дав снять и их. — Что ты скажешь маме? — мурлыкнул Леон, едва ли не трясь о Грея. — Что случайно оказался со мной в постели, а сил уйти нет? — он уткнулся носом в бледную шею, глубоко вдыхая в себя сладкий-сладкий запах. — Не боишься? Не думаешь, что ещё рано? Всегда думал, что ты сможешь оказаться под кем-то в одном белье только после года отношений. — Я могу уйти, — пробубнил Грей, набирая номер Люси. — Не можешь. Я тебя не отпущу. Уже никогда, — и резко обнял за талию, крепко прижимая к себе, доказывая, что не отпустит. Леон целовал шею, покусывал за плечи, гладил широкими ладонями плоский живот и бёдра. Грей что-то говорил про доклад, по напарницу, про сложность, про «всё хорошо, не волнуйся». Едва он успел сбросить вызов, как Леон резко потянул его за собой. Леон обнимал так крепко, так сильно прижимал к себе, что про себя удивился, как Грей, его куколка, ещё не сломался в его грубых руках. Грей отчаянно схватился за его плечи, когда мужчина чуть прижал его к кровати. Его обнажённая кожа. Бледная чувствительная к касаниям Леона кожа. Его узкие плечи, едва выпирающие ребра, тазобедренные косточки, худые коленки. О, Боже — Леон ещё никогда не ощущал рядом с собой таких омег. Таких хрупких, нежные, таких, что в Леона просыпалось что-то иррациональной грубое, звериное: хотелось сделать Грея своим, защитить, укрыть от всех взглядов. Леон чувствовал, как слабо кружилась голова. Леон знал, что пьян, что пожалеет, но разве он мог противиться всему этому? Противиться желанию быть с Греем. Пусть неправильно, грязно и его могут посадить — сейчас ему было откровенно на это всё равно. Грей здраво мыслил и всё понимал. Всё по обоюдному согласию. Они оба этого хотят. Они оба любят, тогда зачем ещё три года мучиться всем этим, желать коснуться его тела и, одновременно с этим желанием, вспоминать, что он не имеет на это права? — Неприятно, — прошептал в поцелуй Грей, когда Леон увлёкся и, кажется, чересчур сильно сжал в ладонях ягодицы. Леон тут же ласково погладил, перебираясь на изгиб спины, но про себя подметил, какое это невероятное блаженство, осознавать, что едва чуть сильнее нажмёт — и ему неприятно. Будто всё это подчеркивает, насколько они разные. Насколько Грей ребёнок с нежной чувствительной кожей и худыми плечами. Насколько Леон мужчина с ростом метр восемьдесят четыре и широкими плечами. И сейчас в его сильных руках это полудетское хрупкое тело. Как невероятно Леону нравилось это осознание. Леон окончательно подмял под себя Грея, прижимая его к кровати. Он видел, как тот каждый раз вздрагивал, когда Леон касался членом его бедер или низа живота, но пытался отвечать на поцелуи. Леон целовал суматошно, покрывая поцелуями его лицо, касаясь носа, щёк, лба, смазано губ и переходя к шее. Его кожа так сладко пахла, так невероятно сладко, что Леону хотелось как можно глубже вдохнуть в себя его запах. Грей обнял его за шею, ближе прижимая к себе, ощущая горячий язык на своей шее. Леон нагло вылизывал, трогал везде руками и пах алкоголем. Грей знал, что он пьян. Знал, что, возможно, тот всё понимает смутно. Знал. Но как же трудно было отказаться от всего сейчас происходящего: от его рук, запаха, сильного тела. От Леона в целом. Он так долго его хотел. Так долго желал. И, даже не веря в то, что Леон, взрослый мужчина, может обратить на него внимание, теперь готов был пищать от всего, что делал с ним Леон. Широкие ладони проскользнули по талии, к бёдрам. Грей рвано выдохнул. Леон ласкал долго, нежно, совсем не резко: целовал, вылизывал, гладил, даже не кусал и не сжимал. Только ласка, нежность. Грей под ним тяжело дышал, сам неловко пытаясь поглаживать чужие плечи, поддавался на мягкие касания и рвано дышал. Леон целовал, казалось, слишком много: не упускал и сантиметра, ни единой впадинки и выделяющийся, из-за худобы, косточки. Он провёл языком над полоской нижнего белья, поднимая взгляд на Грея. Тот, казалось, замер, закусив губу, не отрывая взгляд с Леона. Тот лишь усмехнулся и, ухватив зубами, аккуратно их стащил, оставляя Грея, теперь, совершенно обнаженным. Тот сразу же поспешил сдвинуть ноги, но Леон ловко протиснулся своими бёдрами меж них, из-за чего Грей, кажется, затушевался. — У нас совсем ничего не получится, если ты будешь зажиматься, — прохрипел Леон, смотря на Грея. — неужели стесняешься меня, м? — протянул Леон, склоняя голову на бок. Когда Грей кивнул, продолжил: — своей наготы? Знаешь, этого немного глупо смущаться, когда я тоже не особо одетый. — Лучше бы был одетым, — пробубнил Грей, когда крепкий член вновь коснулся его бедра. — Мне одеться? Грей отрицательно покачал головой, сжимаясь под одним. В комнате только свет светильника. Блёкло. Но Грей может разглядеть глаза Леона. Его взгляд. Он может ощущать его сильное тело. Его дыхание. — Ты… ты долго собираешься просто смотреть? — спросил Грей, постоянно отводя взгляд. — Минимум ещё полчаса, — в шутку отвели Леон, тут же добавив: — Ты просто такой… невероятный. Хочется смотреть на тебя, запоминать. Такой хороший, сладкий. Послушный. Я так тебя хочу, — тихо, хрипло, шёпотом, вновь наклоняясь к его лицу, целуя горячие щёки и влажные губы. Леон ласкал ещё долго: целовал шею, обхватывал губами твёрдые соски, легонько покусывая, а после широкими мазкам облизывая. И Леон трогал. Много трогал — просто не мог удержаться от желания коснутся его тела. Он обнимал, гладил, ласкал, сжимал — ощущал, как на каждое касание Грей вздрагивает, как едва начинает дрожать — то ли от нетерпения, то ли от желания. Грей едва вздрогнул, когда Леон проскользнул сразу двумя пальцами внутрь — ощущения были вполне знакомыми, но сам факт слишком сильно смущал. Его ласкают пальцами. Леон. Всё это сейчас делает Леон — это так смущало, но, одновременно с тем, возбуждало. Он ощущал его ласковые поцелуи, касания и то, как он медленно двигает пальцами. — Такой узкий, — хрипит Леон на красное ухо, прикусив мочку. — Я впервые с девственником. Правда. Не думал, что бывает так туго. Уже мечтаю оказаться в тебе членом. Грей от таких слов раскраснелся ещё больше, но, чтобы не выдать своего смущения, уткнулся губами в сильную шею, проводя языком и, осмелившись, оставляя засос. Леон двигал пальцами всё резче, ритмичнее, лаская, оглаживая. Чувствуя, как Грей под ним вздрагивает и рефлекторно сжимается. В Грее мокро и горячо. В Грее так невообразимо хорошо, и сам Грей под ним — подвластный, хороший, только для него. От понимания, что всю свою жизнь Грей был готов принадлежать Леону — сначала как сын, после как омега — вгоняло Леона в невероятный восторг. Грей его. Только его. Пускай неправильно, но, чёрт возьми, как же горячо — и сама ситуация того, что он касается столь юного тела, и Грей, рвано дышащий, и его тело, слишком остро реагирующее на каждое касание и поцелуй Леона. Мужчина двигает рукой резче, ощущая, как Грей рефлекторно сжимается, как легенько царапнул его своими ногтями. Он видел, как тот иной раз жмурился, кусал губы и прижимался теснее. Грей под ним — поверить сложно, что они оказались в одной постели. Леон об этом даже подумать на полном серьезе не мог, а теперь так интимно ласкает его пальцами, целует совершенно обнажённую кожу и гладит узкие бёдра. Грей откинул голову назад, открывая шею для поцелуев, и сдавленно простонал. Это было так невероятно — быть под ним, ощущать его тело, ласки, поцелуи. Ощущать, насколько он его хочет, насколько он сильный. Грей хочет отдаться полностью, без остатка, быть в его власти, ощутить себя в защите и знать, что он в безопасности — потому что с Леоном по-другому быть не может. Его руки, тело и запах — сильное, манящее. Леон, вынув мокрые пальцы из узкого лона, подхватил его ноги под колени, раздвигая в сторону и устраиваясь меж них, упираясь членом меж ягодиц. Грей напрягся — так ощутимо, что Леону это совсем не понравилось. — Мне остановится? — спросил Леон сквозь поцелуй. — Не надо. Продолжай, — прошептал Грей, пытаясь расслабиться, и сам обнял за спину, поглаживая его разгорячённую кожу. Леон долго-долго целовал, продолжая ласкать и ёрзать бёдрами меж его ног. Грей ощущал, как хорошо ему было от всех поцелуев, касаний и его горячего, сильного тела. Когда Леон оперся головкой в сжатый мокрый вход, легко проскальзывая, Грей снова интуитивно сжался, царапнув коротким ногтями спину мужчины. — Не сжимайся, это же совсем не больно, — прохрипел Леон, опираясь на локти и, поцеловав шею, двинулся вперёд. — Ну, как тебе сказать, — в тон ему ответил Грей, обхватывая узкие бёдра Леона ногами, притягивая к себе ближе. — Чуть медленнее, — прошептал Грей на ухо альфе и Леон послушно замедлился, наваливаясь сверху, вжимая в кровать. Грей ощущал его. На себе и внутри. Его горячее тело, его дыхание, ритм сердца и твёрдость мускул. Леон был аккуратным, нежным, не забывая постоянно ласкать и губами, и руками. И так ласково, так возбуждающе, что даже небольшой дискомфорт внизу не особо ощущался. Грей любил Леона. Это всегда было столь очевидно, что иной раз Грей вполне четко осознавал, что спалился давно. За все эти взгляды, неловкое касание, красные щеки не вовремя. Грей сплошь и рядом был палевом. Откровенным, неловким, грешным палевом. Которое Леон взял себе на душу. И сейчас брал его всего – и не только на душу. Касался его тела, ласкал, целовал, боясь двинуть бедрами, пока Грей не привыкнет к нему. Леон целовал суматошно, сбито, цеплялся длинными сильными пальцами за талию, прощупывая выступающая ребра. Ласково касался плоского живота, проводил кончиком пальца по выпирающим тазовым косточкам. А членом ощущал, какой он жаркий, как он сжимается. Леон терпел. Он не мог не терпеть – рядом с Греем он всегда терпел и даже сейчас, в момент срыва, терпел. — Леон, — тихо позвал Грей, беря мужское лицо в ладони. — Ты... ты давно?.. — вот уж время для таких вопросов. — Слишком давно, — прохрипел он. — Так давно, что я не признаюсь. Это слишком грязно даже для нас. — Нас, — протянул Грей, расплываясь в широкой улыбке. — Теперь не ты и я, а мы. Мне не верится, — он подался вперед, смазано целуя и обхватываю нижнюю губу мужчины. — Пожалуйста, сделай это. Я хочу… Рваного выдоха хватило для того, чтобы Леон двинулся бедрами назад, а после плавно вперед. Грей под ним заёрзал, тяжело выдохнул, но продолжил ласково гладить по волосам. Леон не сводил с его лица взгляда, пока медленно-медленно двигался внутри — так жарко, туго, мокро. Он видел, как краснеет бледная кожа, как Грей закусывает губу — будто пытается приноровится к таким необычным ощущениям. Всё же, пальцы и член — вещи разные, и от ощущения внутри себя нечто настолько твёрдого и тёплого было так необычно и приятно. Чувство наполненности, легкого давления казалось невообразимым и, когда Леон начал медленно двигать бёдрами резче, удовольствие будто увеличивалось — такое томящееся, накатывающее волной. Грей чувствовал, как внутри будто какой-то ком, давление от каждого толчка, такое приятное, тянущееся, медленное. И ощущения были совсем другими, нежели от пальцев. Даже удовольствие отличалось. Он закрыл глаза, откинул голову назад и обхватил Леона за узкие бедра. Движения глубокие, проникновенные, такие, что Грей, казалось, чувствует его всего. Он ощущал жар и силу его тела, твёрдость мускул, то, как было приятно ощущать его всего: над собой и в себе. Он хотел быть его. Полностью. И теперь он его брал: медленно, проникновенно, входя до основания, суматошно целуя шею. — Быстрее, — хрипло прошептал Грей, понимая, что более лежать и ждать сил у него нет. Удовольствие где-то внизу живота, казалось, ныло, а между ног становилось как-то слишком жарко и мокро. Так, что ощущать в себе настолько медленные движение было нестерпимо. Хотелось больше. Резче. Быстрее. Хотелось, чтобы Леон сжал его бедра и, насадив на себя, начал резко двигаться. — Ты точно готов? Ты же совсем тесный, — уточнил Леон, обжигая покрасневшее ухо горячим дыханием. — Да, пожалуйста, — Грей слышал, как он дышит. Часто, рвано. Наверное, его сердце бьется так же быстро. Леон смазано целует в лоб и, боясь двинуть резко, пытается приноровится к более быстрому ритму — ускоряется, ощущает его дыхание, как он дрожит. Слышит всего его. Полностью. Леон гладит, трогает, упивается теплотой и ещё не ушедшей нежностью его подросткового тела — эти худые плечи, острые ключицы, бледная кожа. Совсем маленький. Ничего не понимающий. Они оба, в принципе, ничего не понимающее. Леон протискивает руку под спину, проводит пальцами по каждому позвонку и толкается. Глубоко. Так, что Грей весь натягивается в его руках, но шепчет тяжело, сквозь, кажется, всё натянутое пространство и тяжелый раскаленный воздух между ними: — Ещё. Леон не может не дать. И не отдаться самому — процессу, Грею, запахам. Забыться. Почувствовать себя на пару минут свободным от предрассудков. Они здесь и сейчас — счастливые, возбуждённые и желающие друг друга. И Леон, конечно, не может отказать: ни себе, ни Грею. Прижимает к себе резко, проскальзывая подушечками пальцев по выступающим позвонкам, целует взмокшую шею и начинает двигаться: так, как просил Грей. Быстрее, резче, глубже. Заставляя дрожать, что-то неразборчиво шептать, цепляться пальцами то за скомканное покрывало, то за плечи Леона. Будто утопает — а, быть может, так оно и было. Грей тонул: в чувствах, в Леоне, в этой пошлости, грязи и желании. И Леон не намерен спасать: он тонет вместе с ним. Перед глазами — туман и Грей. Все запахи — запах его смазки. Такой призывающий, заставляющий, иной раз, то ускоряться, то вовсе срываться с ритма на более дикий, резкий. Желать подчинить. Забрать. Сделать своим. Глядя в глаза Грея, Леон понимает — Грей хочет. Хочет всего: и его, и быть его, и просто, чтобы Леон не останавливался. Его движения резкие, быстрые, входя до самого основания, трясь о чувствительные стенки, заставляя смазку выделяться быстрее. Так что Леон без особого труда двигается в настолько узком теле. Леон целует, где попадется, скользит губами по фарфоровой коже, зажимает между зубами и руками трогает там, где попадется. Его движения беспорядочные, с ритма сбивается, дыхание рваное — в этом сумбуре ничего не понять, кроме того, что Леону слишком хорошо. Так хорошо, как не было никогда в жизни. Он видел под собой Грея: разгоряченного, возбужденного, прижимающегося к нему — и этого уже было достаточно для того, чтобы медленно терять голову. Его тело, его запах, его кожа — всё это сейчас принадлежало ему. Было его. Леон, утробно прорычав, уткнулся носом в шею, глубоко вдыхая в себя сладкий фруктовый запах, широко проводя языком. Грей обнял за шею, прижимая близко-близко, сжимаясь. Это было так невероятно — всё сейчас происходящее. Каждое касание, каждый его выдох и жар кожи. Всё было слишком волнительным. Удовольствие острым, с каждым толчком всё более острым. Через край. Грей коснулся губами линии скулы, а на очередном толчке, вздрогнув, уткнулся носом в шею. Боже, каким Леон был: сильным, мощным, а пах-то как невероятно… Он был таким, что у Грея начинала кружится голова, а между ног, казалось, всё жарче. Толчки резкие, глубокие — Леон вновь и вновь соскакивает с ритма, но двигаться не прекращает. Он входит в него под разными углами, задевая чувствительные точки, из-за чего Грей зазывно стонал, откидывая голову, открывая шею для новых горячих поцелуев. В комнате пахло потом, смазкой и слишком ярко черешней. Так сладко, призывающе, что у Леона всё внутри сжимается, отчего дышать становится тяжело, но он вновь и вновь жадно вдыхает сладкий волнительный запах столь молодого тела. Сильные пальцы впиваются где-то чуть ниже ребер, из-за чего Грей тихо айкает, но вида не подаёт, лишь в ответ впивается недлинными ногтями в бледную кожу альфы на спине. Мужчина утыкается носом в ключицы, сжимая в своих руках, кажется, слишком сильно и срывается с ритма окончательно, переходя на более грубый, резкий, такой, что Грей тихо вскрикивает от неожиданности. Его касания — горят на коже; дыхание — обжигает. Сам Леон непривычно горячий, хоть и кожа его обычно довольно холодная, а сейчас и прикоснуться страшно — обожжёшься. Но Грею, конечно, не страшно, лишь сильнее льнет к его телу, обнимет и дышит альфьим крепком запахом, из-за чего дуреет ещё сильнее. — Леон, — жарко, с придыханием шепчет Грей. — Я… я сейчас, ещё, пожалуйста. Леону от этого шепота крышу срывает окончательно, и тот, обняв за спину, прижав к себе так близко, что, кажется, он мог ощутить его ритм сердца, поменял угол и двигаться стал резко, глубоко, так, что Грей весь натянулся в его руках, царапнув спину. Движения сильнее, резче, быстрее — до основания. До хриплых стонов, до вскриков его имени с восторгом. До того, что Грей, кусая за плечо, кончает под ним, сжавшись и глухо застонав. Леон, подождав с пару секунд, ощущая, как около его члена пульсируют и ритмично сжимаются узкие стенки, сделал пару глубоких толчков и, резко выйдя, кончил, запачкав спермой бедра и грудь омеги. Леон оперся на локти, утыкаясь носом в ворох темных волос. Грей под ним тяжело дышал, обнимал за шею и пах так сексуально и сладко. Леон прикрыл глаза, тяжело выдохнув. Опьянение давно прошло, и сейчас он видел мир четко, а в голове не было тумана. Однако, приятная истома всё ещё не отпускала, а мешанина запахов в комнате не давала думать ни о чём, кроме того, какой Грей прекрасный. — Душ — прямо и на лево. Белая дверь, — прошептал Леон, поцеловав за ухом. Грей устало кивнул, продолжая обнимать ногами за бедра, руками — шею. Видимо, совсем вымотался и устал. Поэтому Леон сам встал, подхватив его бёдра и понес в душ. Когда он поставил его на холодную плитку, а Грей, вроде как, начал отходить от недавнего оргазма, Леон снова убедился, что он реально переспал с Греем. Только он его на голову ниже. Только у него такие плечи. Только… он так пахнет. Грей что-то говорил, устало облокачиваясь о стену, когда Леон под душем аккуратно намыливал его плечи, шею — ласково массируя, слабо нажимая, боясь, что от его касаний могут остаться синяки (хотя, оглядывая его живот и рёбра, понимал, что синяки останутся, слишком уж страстно он его сжимал). Он прошёлся ладонями по изгибу спины, к ягодицам, сжимая. Грей рвано выдохнул и прижался спиной к Леону, поворачивая голову к нему и целуя. — Спасибо. Это было невероятно, — прошептал Грей, разрывая поцелуя и поднимая на него взгляд. Развернувшись к нему, облокотившись о сильное тело, прошептал: — Хочу ещё, — он встал на носочки, крепко цепляясь пальцами за чужие широкие плечи и поцеловав шею, зажимая между зубами бледноватую кожу.

***

На улице стояла глубокая ночь. Шторы не были занавешены, поэтому Леон мог разглядеть рядом лежащего и, вроде, уже спавшего Грея. Его растрёпанные, ещё немногом мокроватые волосы, бледная кожа, чувственные губы, узкие плечи. Леон поправил на нём одеяло и, нагнувшись, поцеловал в лоб. Не спалось. Уже час как не спалось, и он бездумно сидел на кровати, смотря то на звездное небо, то на умиротворенно спавшего Грея, которого, кажется, совсем ничего не волновало. Тяжело выдохнув, Леон встал, бредя на кухню. Там он включил свет и устало обрушился на стул, опираясь спиной о стену. Он не знал, что он должен был делать. Нет, конечно, он признался Грею, он пообещал, что теперь они всегда будут вместе. Но разве Леон мог допустить это? Он же ему жизнь угробит! Это пока они ещё оба относительно молодые, а потом что? Потом Леону будет пятьдесят, а Грею только тридцать исполнится. И если морально разница для такого возраста будет небольшой, то именно физически — ощутимо. Это сейчас физически фактически и нет отличий, он, как и Грей, полный энергии, сил и желании. А в пятьдесят в Грее по-прежнему будет много сил, энергии и желания, а в пятьдесят в Леона, даже если и буду силы, то не факт, что такое желания останется. Грей молодой. Желанный. Такой, что Леон многое готов отдать, чтобы быть с ним. Но не мог отдать молодость Грея. Когда тому будет тридцать. Он не мог. В жизни Грея столько всего неизведанного, интересного, и как Леон может отнять это и заставить его вертеться в круговороте их отношений, когда к пятидесяти мало чего останется? О, Боже, как же Леону было противно на душе. Он хотел Грея. Хотел всего. Полностью. И телом, и душой. Грей хотел его точно так же. Но это было неправильно и, в конце концов, грязно. Буквально час назад он любил в постели и в душе его. Его хрупкое тело, нежил в своих руках, насаживал на свой член, заставлял его дрожать. И оба они испытывали такое удовольствие, что, кажется, в жизни Леона такого ещё не было. Просто сам факт, что тогда он был с Греем, приносил ему так много удовольствия. Леон думал открыть ещё одну бутылку, но, вспомнив, что от алкоголя совсем ничего хорошего, решил отказаться. В другой комнате спал Грей. Такой по-детски нескладный, наивный, милый… красивый. Такой, что Леон хотел сделать его своим, но не мог. Совесть не позволяла. Леон и не думал, что любить когда-нибудь будет так неправильно, противно и грязно. Казалось, что влюбись он в альфу — таких проблем бы не было. Даже общественное порицание не являлось такой проблей, как возраст Грея — его нежный невинный возраст. Возможно, выслушав Грея и сказав, что всё окей, всё бы было хорошо. Леон покачал головой. Нет, не было бы — они бы оба по-прежнему маялись этим чувством. Хотя сейчас ситуация, казалось, была не лучше. Послышались тихие шаги, и Леон вздрогнул, вскинув голову вверх. В арке стоял Грей, завёрнутый в тонкое одеяло, сонный, едва разлепивший глаза. — Почему ты здесь? — сонно спросил Грей, опираясь плечом о стену. — Не спится, — пожал плечами Леон. — Тогда не лишай сна нас обоих. Я без тебя проснулся, — он зевнул, потёр глаза и сказал: — идём в кровать. — Сейчас, — он кивнул, но с места не сдвинулся. Грей недовольно нахмурился и сам подошёл нему, присев перед ним на корточки. — Ты опять меня избегаешь? — тихо спросил Грей, смотря в глаза. — Нет, конечно, — он покачал головой, а после встал, потянув за руку Грея. — Я думаю над тем… что я должен сделать. — Любить меня, — вполне обыденно ответил Грей. — Я и так это делаю уже как три года, — он усмехнулся, поправляя на плече край покрывала. — Я о том, что… что не могу так. — Ты обещал, — упорно наставил на своём Грей. — Ты пообещал, что мы будем вместе всегда, — кажется, в его голосе стала слышна обида. — Ты не можешь вот так просто, после этой ночи, уйти. Или я похож на того, кто задерживается только на одну ночь? — Нет, Грей, ни в коем случае. Я знаю, что сказал тебе когда был немного пьяным… — Это не оправдание. Ничего не является оправданием, чтобы сейчас мы сделали вид, что ничего не было. Я не хочу думать, что ты просто воспользовался моими чувствами наивного мальчика, чтобы потрахаться. — Грей, просто выслушай меня, и не придумывай всякий бред. Я сделал это, потому что и вправду люблю. Но когда я был пьян, мне от чего-то казалось, что всё это так легко, будто тебе лет тридцать, и ничего нам не мешает жить в радости, нарожать детей и сделать вид, что так и надо. Нет, Грей, не надо. Даже если я позабуду о том, что ты сейчас так юн, что ты сейчас совсем ещё маленький, а в моём возрасте нельзя на таких смотреть. Даже если я забью на это, давая себе возможность просто любить тебя. Я, ведь, правда готов пожертвовать многим, чтобы быть с тобой. Но… не тобой. — Что? — удивлённо спросил Грей, вскидывая тонкие брови вверх, во все глаза смотря на Леона. — Я просто… пока сидел, подумал о том, что твоя юность — не единственная проблема. Мой возраст тоже проблема. Когда тебе будет тридцать пять, а мне пятьдесят пять, что тогда? Ты по-прежнему будешь хотеть меня везде и всегда, а я что? Даже если я до сих пор буду полон сил, не факт, что у меня будет желание заниматься элементарным сексом! И как ты себе представляешь? Ты с тридцати пяти будешь на секс только в порно смотреть? А в течку с игрушкам развлекаться? И, заметь, я убрал все моим моральные принципы, всю нравственность, оставил просто наши тела. Физиология. И в тридцать пять ты просто пожалеешь о том, что связался со… — Я уже жалею, — тихо сказал Грей, но с такой недетской обидой в голосе, что у Леона что-то сжалось в груди. — Лучше бы ты никогда не появлялся в моей жизни. Грей дёрнул плечом, убирая руку Леона и, вроде как, собрался уходить, как Леон снова коснулся его плеч, удерживая на месте. — Стой, — Леон не мог поверить, что слышал такие слова от Грея. Это было так… больно. Больно знать, что Грей только что пожалел о том, что знал его. Что они общались. — Я не… — Что «не ты»? Я устал, Леон. С тринадцати любить тебя, я даже не наделся. А тут ты даёшь мне надежду, говоришь, как любишь меня, обещаешь чёрт знает что, а теперь снова оправдания. Я устал, правда. Что тебе не говори — ты всё равно будешь гнуть свою линию. Я устал знать тебя. Я устал, правда. Тогда, правда, давай сделаем вид, что ничего не было, и ты более никогда не появишься в моей жизни. Тебе же всё равно, что я думаю, чего я хочу. Ты, видимо, в будущее заглянул, увидел, как я мучаюсь недотрахом и изменяю тебе, и всё. Ну, значит, раз тебе виднее, то продолжай дальше сидеть один, что я могу тебе ещё сказать. Не буду же я тебя уговаривать. — Я, в отличи от тебя, хотя бы думаю о возможном будущем. Если сейчас всё хорошо, то это не значит, что… — Это ничего не значит, Леон! — всплеснул руками Грей, хмурясь. — Мне всё равно, будешь ли ты меня хотеть в пятьдесят, или нет. Мне всё равно, как часто у нас будет секс! Мне всё равно, что у кого-то отношения держаться только на этом. Почему я не могу просто любить тебя и знать, что ты меня всегда будешь любить — хоть в пятьдесят, хоть в шестьдесят, хоть в семьдесят, когда у тебя вообще стоять не будет! Почему ты так ничего не спросил у меня? Что я думаю, что я чувствую, чего я хочу. — Я знаю, чего ты хочешь. Знаю, что могу тебе это дать, но... — Опять! — возмущённо заявил Грей, кажется, окончательно проснувшись. — У тебя так много «но»! Почему-то час назад тебя это не волновало. Хотя ты не был пьян. Ты можешь не думать о том, что подумают люди, не думать о своём эрекции в шестьдесят? Я хочу здесь, сейчас и тебя. Хочу без «но». Хочу быть счастливым с тем, кто счастлив со мной Леон тяжело выдохнул, отводя взгляд. Грей, конечно, был прав — он смотрел на всю ситуации не замыленными глазами. Он просто любил. Любил и не думал. Так опрометчиво, сильно. Так, что Леон не мог не любить в ответ. Грей отвёл взгляд, посмотрел в окно и сказал: — Просто ответь мне здесь и сейчас. Побудь мужчиной, который готов взять на себя ответственность, а не придумывать оправдания. Если скажешь, что на этом всё кончено, то я пойму. Всё же, ты был пьян, когда обещал мне счастье на двоих, и моей виной было то, что я поверил тебе… — Обещание — это обещание. Неважно, в каком состоянии оно было дано, — пробасил внезапно огрубевшим голосом Леон. — Однако, ты готов придумать тысячу «но», чтобы оставить меня… — Я хочу быть с тобой. Я готов быть с тобой, если ты об этом не пожалеешь. Если ты не посмотришь на меня через тридцать лет с мыслью: «боже, зачем я это сделал». Если ты не будешь смотреть на жизнь других молодых пар, и с сожалением вспоминать сегодняшний день. Что ты не оставишь меня одного в шестьдесят, уйдя в сорок к кому-то другому. И знаешь, чего я сейчас боюсь больше всего? Что ты не можешь этого пообещать. Ты не знаешь, что ты будешь думать даже через пять лет. Ты не сможешь обещать мне свои чувства, которые, не смотря на мой возраст, будут такими же, как и сейчас. А мне страшно. Страшно, что когда-то, лет в шестьдесят, я проснусь без тебя. Потому что тебе просто надоест такая жизнь. — Я хочу залепить тебе хорошую пощёчину, — честно признался Грей, смотря в глаза. — Мы ничего не знаем о будущем. Возможно, ты уйдёшь, разлюбишь. Мы не знаем. Сейчас я хочу услышать ответ. Твоё решение. Грей впервые выглядел так уверенно, по-взрослому, и совсем не мило. Сейчас он выглядит так серьёзно, так непривычно. Он был накрепко уверен в своих словах, и так же сильно желал их счастья. Искренне желал Леона. — Я не говорил таких слов лет с двадцати, но, — он слабо улыбнулся, смотря Грею в глаза, находя там столько эмоций, столько своего родного и нужного, что невольно в груди щемило. — Будешь со мной встречаться? — он усмехнулся, снова натягивая сползший с плеча край одеяло. — Я думал, до утра ждать буду, — он улыбнулся и подался вперёд, обнимая за спину. Два часа ночи. За окном ночной город. Леон подхватывает Грея на руки, целует в лоб. Грей ведь, если так подумать, прав. В будущем много чего может быть, им ничего не подвластно. Так почему бы не насладиться тем, что они сейчас имеют? Ведь Леон теперь имеет полное право укладывать Грей в постель, поправлять на нём одеяло и, ложась рядом, крепко-крепко обнимать. Он точно имеете право — и совсем неважно, что скажут люди.

***

Леон проснулся от лёгких касаний и поцелуев. Он ощущал тёплые касания пальцев к его коже. Ласковые поцелуи, странную тяжесть где-то на уровне нижнего белья. Едва разлепив глаза, перед ним чересчур близко был Грей. Кажется, тот давно проснулся, и совершенно не знал, чем себя занять. Он хитро улыбнулся, чмокнув в скулу. Парень совсем по-хозяйски, ни капли не смущаясь, сидел на его бедрах — С добрым утром, — мурылкнул Грей, теранувшись щекой о сильную грудь, будто хотел, чтобы его погладили. — Я хотел разбудить тебя минетом, но читал всякие казусы про это, так что решил воздержаться, — он чуть поднялся вверх, целуя под подбородком. — Я чего-то не понимаю? Я спал слишком долго? Сколько мы уже встречаемся? — Ну, часов десять наверное, — пожал плечами Грей. — Что за странный вопрос? — Я искренне ожидал утром увидеть стеснявшегося меня омегу, а не Грея, с которым, такое чувство, я уже лет пять в законном браке, — Леон и вправду думал, что он будет смущаться, стесняться, сжиматься. Это ведь его первые отношения, а Леон — первый альфа. — С чего мне стесняться? — удивлённо хлопнув глазами, спросил Грей. — У нас же вчера всё было, ты всё видел, а я всё видел у тебя. Глупо бы было после этого чего-то стесняться, — он пожал плечами. Леон, вообще-то, действительно удивился смелости Грея. Сколько его помнил — постоянно зажимался, краснел, мямлил что-то, а тут он минетом хотел разбудить! Впрочем, это было не последним его удивлением. За завтраком, когда Грей вполне спокойно сидел на его коленях, доедая тосты, он открыл Леону ещё одну новость. — Кстати, расскажем сегодня всё моим родителям? Они с Нацу, конечно, ещё не поженились, но, думаю, он уже мой отец. Леон промазал тостом мимо рта, во все глаза смотря на Грея. Нет, его реально не покидало ощущение. Что они встречаются минимум пять лет — вот, с родителями «познакомить», и Грей совсем не стесняется ходить пред ним в минимум одежде. И если утреннее пробуждения и полного смелости Грея можно спихнуть на то, что у того от радости активность повысилась, то желание всё рассказать он никак объяснить не мог. — Я думаю, пока рано. Может, через год… как-нибудь, заодно, подготовишь её. — Да что там подготавливать? — спросил Грей, укусив тост и запивая кофе. — Прийти и сказать: «это Леон, и он будет меня трахать ближайших лет тридцать». Леон поставил чашку на стол, чтобы не выронить её. Нет, видимо, на Грея действительно счастье так больно упало на голову: иначе как объяснить эту резкость? Видимо, столько мучаясь всем этим, теперь он не мог нарадоваться результатом. Леон, вроде как, тоже счастлив, но отчего-то не лезет в бой. Хотя, быть может, это было от того, что Грей подросток, гормоны там, все дела, от того любое событие может повлиять на его поведение. Возможно, как очухается, будет во время секса лезть под одеяло и выключать свет (хотя Леону, конечно, больше нравилась эта резкость). И, на самом деле, Леон подумал, что всё это шутка, но Грей на полном серьёзе потащил его к Люси. И нет, он не боялся, что им не разрешат встречаться или что-то такое, но Люси как-то упоминала, что не хотела бы для Грея взрослого мужчину или ранней сексуальной жизни. И, конечно, она могла всё это допустить, но… но Леону-то тридцать шесть, пожалуй, Люси, вторя о «постарше» подразумевал разница в лет пять, а не двадцать. Он даже примерно предположить не мог, как отреагирует на это Люси. И, впрочем, он не знал, отчего у Грея такое желание всё рассказать. Возможно, он бы так считал, что хотел со всеми поделиться своим счастьем. Перед дверью Грей внезапно встал на носочки, чмокнул в щеку и, что странно, убрал свою руку из ладони Леона. Видимо, решив не с порога «радовать» мать такой вестью. В доме привычно пахло клубникой и черешней. Просто фруктовый сад какой-то. Люси что-то готовила на кухне — вроде, панкейки — Нацу о чём-то рассказывал. — Грей, ты же у знакомой ночевал, нет? Где ты Леона подобрал? — она удивлённо вскинула брови. — Ну, думаю, Леон точно не на дороге валялся. Мужики с бизнесом пьяными не валяются, — выдохнул Нацу, поздоровавшись с сыном и Леоном. Вообще, Грей отчего-то не спешил всё рассказывать. Просто привычно сел, отказался от завтрака, слушал о чем говорят родители, изредка что-то говорил. А Леон ощущал себя как на расстреле. Реально, а как к такому отнесётся Люси? А Нацу? Они же ровесники, а тут Грей — для всех ребёнок. На секунду он так неловко себя ощутил, что захотелось быстро унести из дома Грея, чтобы тот не успел рассказать. — Так где вы встретились? — Нацу уже вторую минуту мешал сахар в чашке, видимо, слишком заговорился. — Ну, вчера встретились, — пожал плечами Грей, хитро улыбнувшись. Леон почувствовал, что его кольнули иглой, от того он едва не подскочил на месте. И, конечно, никто его не укалывал, но от осознания, что Люси вот-вот узнает он захотел реально подпрыгнуть так, чтобы выскочить в окно. Ему даже было всё равно, что это пятнадцатый этаж. — В смысле? — Люси нахмурилась, накладывая в тарелку выпечку. — Я у Леона ночевал. Бастию кольнуло иглой в нерв. И так болезненно, что завыть захотелось. — В смысле? — Нацу внезапно нахмурился. И Леон захотел убрать от Нацу все чашки, тарелки и колюще-режущие, и даже стул со столом — чтобы это не полетело в него. — Надеюсь, у него была гостевая комната. Или ты Леон, как джентльмен, спал на диване, уступив кровать? И вообще, Грей, тебе всего шестнадцать, некрасиво было напрашиваться на ночь к взрослому мужчине. У него могли быть дела. — У него и были дела, — продолжал Грей. Леон вспоминает, что бегает он быстро, так что, наверное, успеет убежать, пока Нацу не кинул в него стул, а Люси сковородку. Потому что она тоже смотрела как-то тяжело. — Именно такие дела. — Грей, — укоризненно сказала Люси. — Именно поэтому нельзя лезть ко взрослом в такое позднее время. Наверняка, из-за тебя та омега чувствовала себя очень неловко. — Прекрасно она себя чувствовала. Только это он, — Грей расплывался в улыбке и аккуратно коснулся под столом руки Леона. Леону показалось, что ему, без анестезии, начали сверлить больной зуб. Сковородка в руках Люси, слава богам, не чугунная — ну, это так, вдруг убежать не успеет. — Вы не поняли? Я встре… — Нет! Скажи сразу, что это ваш розыгрыш? Люси, сегодня первое апреля, да? — Нацу посмотрел на не менее удавленную девушку, которая крепко-крепко держала ручку сковороды в одной руке, и лопатку — в другой. — Да что вы как дети? Всякое бывает. А тут случились мы, — и посмотрел на Леона таким взглядом, что, наверное, всем стало понятно, что тут никто не шутит. Нацу молчал. Люси мочала. Напряжённо молчали. Люси сверлила взглядом Леона, Нацу — стол. — Леон, скажи, что у Грея плохое чувство юмора. Леона хватило только на то, чтобы отрицательно покачать головой, сжав под столом руку Грея. — Не поверишь, сам в шоке, — кое-как выдавив из своего горла слова, сказал Леон, поднимая на Нацу взгляд. Люси с шумом поставила сковороду на стол и, нащупав где-то сбоку стул, села на него. — Леон, я понимаю Грей, но… но ты-то куда? — Туда же, — пожал плечами он, смотря на Грея. Боже, в его глазах было столько обожания, что неловкость, которую всё утро чувствовал Леон, куда-то пропала. Меньше, чем минуту, все молчали. Переглядывались, но молчали. Даже очень смелый Грей отчего-то молчал. — Ну, что же, — Нацу отпил кофе и, взяв со стал свой телефон, сказал: — Люси, можешь не думать, что ты должна сказать. Ничего ты не должна говорить. Нас в известность поставили, а не разрешения спросили. Хотя… Грей, ты подумай… — Я подумал, — прервал его Грей, посмотрев в его сторону. — И Леон думал. Долго думал, отнекивался. Я понимаю, о чём вы думаете — о том же самом, о чём Леон. Весь этот возраст, последствия, бла-бла-бла. Просто… решил рассказать сейчас. Не видел смысла молчать несколько лет. — Даже если вы расстанетесь через неделю? — скептически уточнил Нацу. — Ну, по прогнозам Леона, я уйду от него в тридцать пять, когда он будет старым и некрасивым, — Грей тихо рассмеялся. В Леона, вроде как, никто не собирался кидаться сковородой или стульями. — Это твой выбор, — внезапно сказала Люси. — Если ты так уверен, несмотря на разницу во всём, то это твоё право. Хотя, вообще-то, по закону Леону может перепасть несколько лет, — она глянула на Бастию. — Но я за твое счастье, и я не имею права вмешиваться в твою жизнь. Но… не дай Бог я от тебя хоть слово услышу о беременности до двадцати одного года. — Конечно не услышишь. До двадцати пяти никаких детей, — нахмурился Грей. — А теперь идите. Реально идите. То, что я готова принять Леона, поскольку я в нём уверена, как в человеке и знаю, что он очень ответственный, не отменяет того факта, что мне нравится факт того, что у вас такая большая разница в возрасте. Грей лишь кивнул, улыбнувшись. Ведь совсем неважно, сколько им лет, когда рядом друг с другом — подростки, влюблённые чересчур сильно.

==== 38/18 ====

На улице холодало. И Нацу, не вынимая руки из карманов кожанки, быстро шагал к дому. Машина была в ремонте, поэтому, по такой холодине, пришлось идти пешком — ещё и перчатки забыл! Забежав в тёплый подъезд, его внезапно остановила консьержка. — К вам тут ваш юнец прибегал, просил предать Люси, — она протянула Нацу запечатанный конверт. Тот удивленно на него посмотрел, кивнул, поблагодарив и пошёл к лифту. Было странно, что Грей отправляет что-то именно Люси, да ещё и в конверте. Обычно, если были какие-то новости, то он сообщал им обоим, а тут только ей. Грей буквально несколько месяцев назад переехал к Леону и, вроде, был счастлив, так что Нацу особо не волновался о содержании конверта — всё равно что-то хорошее. Потому что, как оказалось, с Леоном по-другому быть не может. Если пообещал, что с Греем всегда всё будет хорошо — значит, так оно и будет. На пороге квартиры Люси, обычно приходившая раньше Нацу на полчаса, привычно поцеловала в щеку, улыбнувшись. — Что это? — она удивлённо посмотрела на конверт. — Вам зарплату стали переводить не на карточки, а давать в конвертах? — Нет, — он покачал головой, снимая кожанку. — Это тебе от Грея. Люси удивлённо перевела взгляд на Нацу, а после, всё же, взяла конверт, аккуратно распаковывая. Нацу следил, как она достаёт обычный тетрадный лист, что-то читает и как ее брови удивлённо ползут вверх. — Нет, серьёзно? А я так и знала! — Что там? — разволновавшись, спросил Нацу, боясь, что могло случиться что-то плохое. — А ты сам почитай! — недовольно заявила Люси, протянув ему листок. Нацу непонимающе перевёл взгляд с Люси на листик, а после улыбнулся. А он ведь знал, что что-то хорошее. Размашистым, но вполне аккуратным почерком было написано: «Мама, я обещал тебе, что ты не и слова от меня не услышишь про то, что у нас будет ребёнок до двадцати одного года. Я, конечно, сдержу своё обещание: и слова не услышишь! Поэтому, можешь прочитать: я в положении. Третий месяц. Леон рад, и ты радуйся :)». Нацу перевёл взгляд на недовольную Люси, продолжая улыбаться. — Ну, и чего ты? Всё же хорошо. — В таком возрасте хорошо забеременеть? — От любимого, да ещё и обеспеченного человека — вполне. Грей рано повзрослел, а ты всё никак не можешь смириться, — он покачал головой и аккуратно сложил листочек, собираясь сохранить такое вот очень даже ценное признание. — Мне всё ещё жаль, что он повзрослел так рано, а в его детстве не было меня. Я вообще не уделяла ему внимания. Я даже не знаю, что значит любить ребёнка. Даже… не по себе. — Ну, всё ещё можно изменить? С Греем, конечно, не прокатит — у него скоро свои заботы — но… — Слишком поздно, — она покачала головой. — Ну, как видишь, Леону в самый раз, радуется. Ты подумай, а я всегда за, — он чмокнул её в лоб, идя на кухню. Люси растерянно посмотрела ему в спину, перевела взгляд на конверт в её руках и выдохнула. Быть может, и не поздно… Хотя ей очень интересно, как Грей будет объяснять детям, почему бабушка ровесница их отца. Она усмехнулась. И правда, им обоим пора быть счастливыми. Кому-то, пускай, слишком рано, кому-то позже нужного. Пускай Грей слишком рано стал любить по-взрослому, пускай Люси слишком поздно стала любимой по-настоящему, но… …для счастья нет временных рамок.

Close your eyes, pretend that I'm here Закрой глаза, представь, что я рядом And never want to say goodbye, И не собираюсь говорить "Прощай", Want to be with you forever Я хочу быть с тобой вечно Never make you cry И никогда не заставлю тебя плакать, Don't you worry, baby, what is said is done Малышка, не беспокойся о том, что сказано и сделано, Don't be crazy, love me, sweet Не сходи с ума, люби меня, дорогая.