Другая сторона луны

Ту сторону луны способны видеть лишь астронавты, она недоступна людям, тем более — зверям. Тем более, оборотням, чей облик, меняет целиком свет видимой половины. Той, на которой кто-то видит улыбку, иные — красивую женщину. Тигр видит в ней лишь нечто себе сродству. Хищное, ощущающее томительный голод. Отголоски древних преданий всплывают в его почти человеческой памяти, как распухшая мертвая рыба в реке. Мол, иногда луна оборачивается, оборачивается к тем, кто готов лишиться души. Но что они видят тогда — то неведомо никому на свете. Ведь они теряют рассудок. Вот луна, полная над головой, и это все ерундовые выдумки, так теперь тигру кажется. С той стороны луны всего лишь живет тигр, самый главный в их хищном роду. Засел там, скрытый от глаз, и командует, льет слова над простором пути вместе с бледным, чарующим сердце светом. Звериное сердце хищника. «Живи», — внушает собрат. Его голос непрерывен, мягок, он настраивает, ведет вперед, туда, где много пищи. Сельские трущобы неприветливы и неуютны, странно, но они до сих пор словно горсть выцветшего пепла. С безвкусной тканью редких, темных одеял, с домами без всяких запасов. Негожее место, один из домов, и кисло и резко пахнет алкоголем и телом, долго лишенным воды, и нужно уйти, удовольствоваться урожаем с полей, но голод сильнее всего. Сильнее уснувшего на время воцарения ночи человеческого естества. Совестливого, полного сожалений. Люди близко, и хоть именно эти пахнут не очень вкусно, их мясо пригодно для притупления голода, алчного, мутящего, злого, словно недобрый дух. Люди спят в это время, они так беззащитны. И кто-то с той стороны луны не дает сделать ни шага назад. Дома ломаются, словно хрусткие ветви в лесной подстилке. Истошный крик растворяется в ночи, летит к небесам, такой громкий, что, кажется, на обратной стороне луны можно его услышать. Тигр вонзает острые зубы в сочные, мягкие потроха, делает короткий рывок, и ночные тени сгущаются теплыми кровавыми сгустками. Ноздри радостно и возбужденно подрагивают, когда челюсти сжимаются вновь. Лунный свет льется на застывшие глаза женщины, на ужасное месиво вместо ее недавно такого большого, округлого живота. Ее нерожденный ребенок сладок на вкус, от него не осталось уже ничего, лишь крохотный кулачок, словно боб откатился чуть поодаль. Тигр делает несколько мягких шагов, чтобы окровавленным ртом подобрать его, стереть острыми зубами пять хрупких, крошечных пальчиков, перемолоть по-птичьему тонкие кости. «Так лучше», — шепчет кто-то с той стороны луны. «Она — пьянчуга, и младенец ее был бы никому не нужен», — ободряюще прибавляет он. «Он попал бы в приют, а там страдал бы, как Накаджима Ацуши, никому не нужный, проклятый самой жизнью ребенок», — продолжает он. И тигр легко соглашается, только теплые слезы почему-то падают в остывающую кровь, только и всего. Ацуши просыпается с ними, лунный свет дрожит на его лице, острые зубы почти раняще касаются губ. — Как я мог? — удрученно шепчет он, не в силах расстаться с властью снов. Таких правдоподобных, столь наполненных реалистичными образами, чувствами, запахами и вкусами. — Как ты мог разбудить меня, мальчик-тигр, после того, как полночи не давал спать? — недовольно говорит Акутагава Рюноске, и его пальцы больно смыкаются на плече. — Это луна, — извиняющимся тоном шепчет Ацуши глупое оправдание. Но Акутагаве Рюноске оно вовсе не кажется глупым. Они теперь не в большом городе, а над теплым морем луна ярче, больше, такая яркая, что одного ее света хватает, чтобы все линии обрели четкость. — Луна? — Акутагава присаживается к подушке, смотрит в окно. Тянет тонкую руку к прозрачно-золотистому, льющемуся через стекло окна в европейском стиле, свету. Ацуши не отвечает, лишь подается к нему, и второй рукой Акутагава приобнимает, обхватывает за шею. Ацуши трется макушкой о его грудь, как зверь, совсем по-кошачьи, и Акутагава гладит его, как животное. Пропускает волосы через пальцы, приятно, чуть возбуждающе чешет за ухом. Пальцы у Акутагавы тонкие, прямо по-птичьи. Когда тигр ломал их, интересно, молчал кто-то с той стороны луны или нет? Либо Ацуши придумал его себе от одиночества, от лишений. Друга, способного все оправдать, того, кто станет хоть немного заботиться о нем. Не все ли равно теперь, если все оправдать оказался способен Акутагава? Рюноске, как Ацуши звал его лишь про себя, всякий раз смущаясь сказать имя в цепкие, внимательные глаза, под взглядом которых словно обдает кипятком, несмотря на то, что отношения между ними давно носят весьма интимный характер. Не все ли равно, если Рюноске Акутагава, не такой суровый, не такой жесткий, как казалось при первой встрече, готов заботиться о нем, Ацуши. И о тигре, что продал давно свою звериную душу луне, как Ацуши — свои симпатии Акутагаве. Надежные руки которого, наверняка еще помнящие боль, что Ацуши причинил, унимают дрожь, ласково скользят по телу все ниже и ниже, заставляя пробудившееся желание гнать прочь все дурные сны. В один внезапный миг Акутагава стряхивает Ацуши на подушку, тянет к себе сложенный на спинке стоящего рядом стула плащ, набрасывает себе на голые плечи. Послушный Расемон оправляет портьеры, погружая комнату в темноту, касается множеством мягких, чуть вязких лент лица, шеи, груди и рук, отбрасывает прочь одеяло, обволакивается вокруг члена, щекочет, поддразнивает, гоняет по нему кожу туда-сюда, перекатывая венки под кожей. Ацуши благодарно, бесстрашно подставляется под ласку, подается к ней всем телом, с неописуемым удовольствием погружается в темноту. Абсолютную и густую, чуть холодную, такую приятную. Вторая сторона луны всегда темна и холодна, это Ацуши помнит. На нее не ложатся солнечные лучи. Но разве и без них она успешно не существует? — Сам следи за шторками, я тебе не слуга, — мягко, вовсе не недовольно шепчет Акутагава. — Держи свою стремную способность под контролем, — мягко шепчет Акутагава, пока Расемон раздвигает Ацуши ягодицы, уверенно, плавно проникая внутрь тела, и Ацуши хочется по-звериному выть от наслаждения. — Как я свою, — продолжает Акутагава, — иначе сожрешь меня, неумелый мальчик-тигр. И лишишься этого навсегда. Расемон плотно обжимает член Ацуши, и хочется взвыть. Ацуши глушит тигриный вой, раздирая клыками губы, но они уменьшаются, медленно втягиваются в десна. В этот раз это почти не больно, слишком умел, слишком ненасытен сейчас Расемон. Тоже всегда голодный, как Ацуши успел узнать. Тоже нанесший столько смертей, что Рюноске и сам не вспомнит, были ли те снами или явью. — И сожру, — хрипит Ацуши, — а ты, видно, не против. — Как сказать… — все так же шепчет Акутагава, а Расемон приподнимает Ацуши над постелью, словно вознося к небесам, туда, где в бесконечном холоде луна и звезды дрожат над миром ночных кошмаров. — Убить бы стоит за такое желание. Но я пока что не против. Живи. Говорит Акутагава. И Ацуши, плавно нежащемуся в ни с чем не сравнимых, острых, несущих ирреальное наслаждение ощущениях, кажется, что он узнает этот голос. В тот же миг Акутагава скидывает плащ прочь, и Ацуши падает на постель. Опустошение накатывает высокой волной. Кожа, мигом лишенная ласки, вся горит, и внутри, меж ягодиц — особенно сильно. А член сам собой продолжает подергиваться, и подобравшиеся яички ноют пульсацией, ведь Акутагава бросил Ацуши без разрядки в какие-то доли секунды до оргазма. Ацуши наваливается на него с почти звериным, жадным дыханием. Поспешно, чуть жестковато разводит худые бедра, приподнимает их, толкается внутрь без помощи рук. Акутагава — хорошо разработанный, скользкий от семени, в него можно толкаться сразу поспешно, резко, горячо, грубовато, так, как сделал бы тигр с тигрицей. Вертлявой, недовольной тем, что соитие причиняет боль. За исключением того, что Акутагава вертится по другой причине, извивается змеей и постанывает, подмахивает всем телом, выкладываясь на полную. В отличие от члена тигра, имеющего жестковатые наросты, член Ацуши отличается ровностью и гладкостью мягкой кожи, легко скользит в узкой тесноте туда-сюда, такой крупный, что способен ощущать собой и малейшую пульсацию. А Акутагава сжимается, стоит погрузиться в его тело особенно глубоко. Их обоих хватает не очень надолго. И, успокаивая свое дыхание, Ацуши начинает лениво думать, что с той стороны самого важного для него живет теперь Акутагава. Тоже в своем роде чудовище, и совсем ничего, что никто и никогда, кроме Ацуши, не увидит в нем другое. Ну и что. — Не буди больше, — просит Акутагава, потягиваясь рядом. — Я лучше не дам тебе спать, — отвечает Ацуши. — Ну не всем же снится дерьмо, тигр, — почти злорадствует Акутагава. — А что снится тебе? — впервые интересуется Ацуши, и Акутагава надолго смолкает. Кажется даже, что он и вовсе уснул, но вскоре же Ацуши снова слышит его голос. Акутагава решает продолжить разговор. Медленно, словно ему нестерпимо тяжело делиться сокровенным, как Ацуши вспоминать — за что именно правительство объявило белого тигра в розыск. Смешно и думать, что за несколько растерзанных в приюте курей. Как смешно было подумать, что Акутагава Рюноске умеет шутить. Неуверенно, словно делая одолжение: — У меня тоже есть кошмарик. Расемон меня обокрал. Я какого-то мужика с его помощью, а он — меня, — стеснительно смеется Акутагава, будто булькает на плите вскипающий чайник. — Я сам не всегда… так хорошо управлялся с Расемоном. Он говорит это так, что Ацуши от воспоминаний снова обдает жаром. Чувствуя это, Акутагава крепко берет его за вновь наливающийся кровью член и продолжает: — Был мелким, подыхал с голоду. Разорил фруктовую лавку, о, сколько там было инжира. Весь спелый, такой сочный… Пальцы Акутагавы перемещаются на ягодицы, мнут их, раздвигают. Указательный, тонкий и длинным ввинчивается меж них, и Ацуши тут же разводит ноги. — А Расемон весь сожрал! Я думал, он его отдаст, но все, что он проглотил, отправляет наверняка прямо в Ад. Это было обидно! И кто знает… — добавляет Акутагава, — если я и теперь потеряю контроль, твои член и задница не окажутся ли в Аду? Он крутит пальцем, перебирая яички, мягко ласкает подушечками пальцев основание ствола. Ацуши понимает голод, затаенную горечь этого воспоминания, но голод другой, не менее острый, кажется, неутолимый, несмотря на недавнюю близость, захватывает его в свой плен. — Не потеряешь, — только и отвечает Ацуши, — они нужны тебе тут. На самом деле он сочувствует Акутагаве. Он его понимает. Он принимает его как есть — убийцу, вора, ведь и сам Ацуши поступал точно так же. Чтобы жить. А жить — чтобы однажды вот так делиться прошлым именно с понимающим тебя, чтобы ласкать его, как он ласкает тебя. Того, кто тебе целиком и полностью подходит, даже если понимание этого пришло не с самого первого взгляда друг на друга. — Трудно признать, но — да, тигр, — с притворным сожалением говорит Акутагава, и сам подминает Ацуши под себя. Тот лишь послушно раздвигает для него ноги. Акутагава предпочитает обычно быть снизу, но теперь он берет Ацуши, словно пытаясь доказать, что хозяин ему вовсе не какой-то там тигр. А именно он сам. И отдаваясь его резким, ритмичным толчкам, Ацуши забывает, что оба они — неправильные, страшные для мира, словно демонические гости с той стороны луны. И что за стеной там где-то шуршит утренним приливом теплое море, и что целый мир где-то там, за непроглядной темнотой их союза. Да они за пару дней на курорте и не искупались ни разу, погруженные только друг в друга. До самого утра они так и не смыкают глаз. И тогда — становится уже все равно, что там за окном: луна или солнце.