Ведьма Принстона

Благословенная пора августовской жары по ночам все чаще сменялась тяжелыми парами осеннего холода, и, как прискорбно не было бы это – то означало неумолимо приближающееся время учебы. В летние деньки, когда в бухте близ Принстона, покачиваются корабли, одетые в бело-красные британские паруса, жизнь отмирала и превращалась в многодневную пирушку. Голодные и обычно озлобленные студенты, пресытившиеся латынью и риторикой, вдруг оживали, отпуская гнет наук, и маленький городок неподалеку от университета превращался в дикий адский карнавал, где не было ни правил, ни обязанностей. Когда первые лучи солнца пробегали по трифориям университетского кампуса, забирались в грязные кельи и будили сонных, смешно стриженных, юнцов, тогда начиналась настоящая потеха. Они вставали в шесть утра на заутреннюю, гогоча и бросаясь колкими оскорблениями, сбегали по полированным ступеням кампусовских лестниц, и, толкаясь локтями, становились в общий строй в большой столовой зале, где седовласый ректор с красным от пива и виски носом, подсчитывал их головы и отпускал их в свободное путешествие. Они разбегались по трое-четверо, неся в себе частичку первозданного хаоса, и пропадали во всех умозримых направлениях. Вокруг университета цвела и зеленела буйная американская природа, суровая, но манящая уставший от занятий ум. Студенты, у которых водились в карманах родительские шиллинги, собирались грозной стаей и направлялись в Принстон – тут было до него ходу не больше часа. Поразбивав по дороге друг дружке носы, они вваливались в первый попавшийся городской кабак. Если повезет, то они могли затеять славную драку, разливая пинты хмельных напитков по столам и тягая местную деревенщину за волосы. А если повезет совсем-совсем, то их деяние расценят как студенческий бунт, и усмирять их отправят десяток-другой солдат. Отведав военных оплеух, мальчишки-студенты, пьяные и синие от побоев, гогоча, вернутся назад под конвоем, и смотреть на них будут с завистью. Как же, настоящее приключение. Те, кто находился же на скудном довольствии, и все деньги берег лишь на славные попойки по окончанию экзаменов, летом занимались преимущественно созерцанием бескрайней природы. Это было бесплатно, мир был огромен, и в лесах округи можно было проводить часы и даже недели – пропадать в зелени, собирать гербарии, слушать птиц или же читать великих теоретиков церкви. Конечно, это не сравнится с подлинным весельем в городе, где студент всегда мог быть радушно принят, будь у него в кармане звонкая монета. Зато леса и луга не просили комиссионных, да и дарили истинное наслаждение от безделья, ничем не омраченное, кроме ежедневной вечерней поверки. Все в Принстоне знали – твори какие угодно вещи, и приползай в родной университет даже ползком, забыв свое имя, главное – явись, иначе будет худо. Летний университет – всегда большое свободное плавание, где нет правил, кроме одного – каждую ночь, как бы ты не был плох, ты обязан спать в постели, которую тебе даровал университет и колониальная администрация. Благослови, господь, студенчество, такое разномастное и веселое, и потому – не дай ему сгинуть в пучине. Пусть стоит Принстон во веки веков, и пусть его студенты все также весело пьют и гуляют, покуда есть еще время у мира до пришествия Мессии. Кристоферу в тот злополучный день как раз исполнилось шестнадцать лет. Празднуя это, несомненно, знаковое событие в своей жизни, он сгреб последние деньги из пустых запасов, и, купив в университетской лавке черный портер и краюху хлеба, расположился на верхушке Тринити-Маунт – плоской, как столешница, возвышенности, откуда раскрывался чудовищно эстетический вид на дымчатую поверхность бухты. В поисках спокойствия, Кристофер блестяще ускользнул от компании своих диких погодок, скрывшись за каменной грядой университетских стен, и безмолвными тропами устремился к природе, подальше от гогота осточертевших ему лиц. Взобравшись на этот дурной холм, он расправил на траве свой черный форменный плащ с вышитыми на плечах, подобно эполетам, белыми и оранжевыми книжными свитками, и приземлился на него без всякого сожаления. Пригубив портера, Кристофер блаженно выдохнул, и повалился на плащ, с восторгом ощущая, что день еще не перевалил за зенит, и у него масса времени, чтобы насладиться простыми размышлениями. В его школьной сумке, изляпанной чернилами, среди обгрызенных перьев и скучных методических книжек, в хлебный крошках лежало сокровище, которым он ни с кем не хотел делиться. Пришлось попотеть, чтобы достать его, и как теперь можно было отказать себе в удовольствии – вот так вот, в одиночку, насладиться чтением. Оторвав зубами огромный ломоть хлеба, Кристофер с остервенением распотрошил сумку, вытряхивая из нее весь тот сор, накопившийся в ней за семестр, и, наконец, на зеленое покрывало вершины холма выпала желтоватая грязная брошюра. Ухватив ее двумя пальцами, как реликвию, Кристофер перевернул книжку титулом к небу. Восторженное чувство знания опьянило его, или, может, портер врезался в голову, но теперь он точно мог сказать: вот оно – счастье. Как и любое счастье и вожделение, это далось Господом Кристоферу за примерную жизнь, а забрал его Господь по причине своего ярого желания вечно проверять человеческую веру. Не прошло и получаса, как Кристофер, поглощенной книгой, заметил, как к Тринити-Маунт приближается черная фигура. Кристофер и рад был бы спрятаться, но куда уж тут исчезнуть, если вокруг только зеленое пространство. Точка была все ближе, у нее выделились руки и ноги, заплетающиеся в плаще, и вот уже она превратилась окончательно в Натаниэля Браума – однокурсника Кристофера, с вечно наивными серыми глазами. Кристофер, завидев его, мрачно кивнул и вновь приложился к бутылке. Такой погожий был день, и как легко его испортили. Натаниэль с трудом взбирался вверх по крутому склону, и в лице его Кристофер заподозрил редкую гримасу обеспокоенности. Студент Браум, сын влиятельного семейства южного Манхэттена, всегда был до глупости беспечен. Его не могло ничто заинтересовать, кроме веселого праздного существования. Может потому видеть на его молодом лице задумчивость – есть участь, которая достается немногим. Взобравшись на холм и отряхнув пыльные брюки, Натаниэль протянул Кристоферу руку, и, сразу с порогу, выпалил:       - Пойдем быстрее в город. Там такое! Что это у тебя? Не успел Кристофер и слова сказать, как однокашник выхватил из его рук брошюру и завертел ее в своих грязных руках. Глаза Браума восторженно засветились, и он сказал с глубочайшим уважением в голосе:       - Это – ценный экземпляр. Из профессорской библиотеки. Как ты ее достал?       - Все просто, - недовольно пробурчал Кристофер, лениво пытаясь вырвать из чужих рук свое сокровище – Сказал библиотекарю, что к нему из города приехала старуха Мэри. Все же знают, что он за ней вечно бегает. Натаниэль присвистнул, возвращая книгу. Любой акт неповиновения университету, будь то разбитая тарелка или украденная книга, доступ к которой имели лишь профессора, в Принстоне плотно закрепил за собой статус культа. Проходить мимо, оставляя после себя пепелище и разруху – было то кредо, которое нес в себе любой студент. Потому, хитрая кража не считалась в их обществе злом, напротив – хитроумным исполнением заповеди.       - То не важно, - отмахнулся Натаниэль, сев рядом и схватившись за бутылку – То, что ты читаешь «Математические начала» старины Исаака – похвально и свежо, хоть он давно и кормит червей Вестминстера, надо полагать – самых жирных и привилегированных червей Британии и всего мира. Однако, мимо тебя сейчас пролетает настоящий подарок судьбы – я пришел к тебе в твой славный праздник, чтобы подарить тебе настоящее зрелище!       - Уволь, - Кристофер покачал головой – что такого ты можешь мне предложить. Если кто-то, а может, и ты сам, снова предлагал любовь кухарке или прачке и из-за того теперь весь город ищет тебя с собаками – то не развлечение.       - Старый Крис, ты так плоско мыслишь. И останешься невеждой, сколько не перечитай книг. Запихивая в рот куски хлеба и заливая их портером Натаниэль Браум начал свой рассказ:       - Пока ты здесь милуешься с птичками, в городе событие. Вчера в деревне Соулсвилл, что неподалеку от Джерси, дозорный отряд напоролся на голландских бандитов. Эти старые немытые ублюдки уже два года не дают покое бухте… Велика история, подумал Кристофер, и стоило ради такого меня беспокоить. Все знают, что Северная Америка полна, как котомка, многочисленными бандами британцев, голландцев, французов, русских, пруссаков и любых других этносов, забредших сюда в поисках новой доли. Сегодня изведут голландцев – завтра на их место придет кто похуже.       - Так вот, мой дорогой Кристофер, когда их били, то они даже не сопротивлялись, потому как очень сильно были заняты. Всей толпой, в человек почти сто, они собрались в лесу близ деревни. Нанесли валежника, смолы, поставили столб. Истинно – они жгли ведьму.       - Ведьму, значит. Твоя история все еще безынтересна.       - Ну подожди ты, глупец, - крикнул Натаниэль, ткнув острым пальцем Кристофера в плечо – Голландцев перебили, а ведьма попыталась улететь, но ее поймали за веревки, которыми ее привязывали к столбу. Сегодня утром ее привезли в Принстон. Представляешь, какой подарок тебе дает Господь на день рождения – настоящее сожжение ведьмы!       - Ты же не веришь в то, что она и правда ведьма?       - Никоим образом. Зато я верю, что лицезрение красивой девушки в обносках, готовящейся отойти к своему хозяину – глаза Браума загорелись нездоровым подростковым огнем – определенно стоит внимания. Пойдем. Ну пойдем же! Сам судья Уильям будет проводить дознание, представляешь, какой это материал для юриспруденции? Кристофер грустно вздохнул, пряча книгу назад в сумку и сметая со своего плаща грязь. Он отлично знал Натаниэля, и если сейчас он не купится на его разговоры – то наживет себе влиятельного и богатого врага. Кто тогда будет давать ему в долг?       - Ладно, - буркнул он – Пойдем. Посмотрим, как девицу жгут на костре.       - Зачем жечь, - радостно крикнул Натаниэль, вскакивая с земли – Мы же не варвары. Просвещённое, как-никак, общество. Скорее всего, ее просто повесят. Лично я бы утопил ее, потому что испокон веков известно – более всего ведьмы боятся воды.       - Поэтому ты вечно льешь воду на семинарах и лекциях. Спасаешь нас от злых ведьм и прочей бесовщины? Натаниэль загоготал, сорвавшись с места и вприпрыжку побежал вниз. Кристофер поплелся следом. В конце концов, так он утешал себя, нет ничего плохого в том, чтобы посетить такое крупное городское мероприятие. Они спустились с Тринити-Маунт бегом, скользя по камням и мокрой траве, и устремились в путь по узкой тропе, проходившей мимо леса и развалившейся хибары исчезнувшего при загадочных обстоятельствах алхимика, навстречу городу Принстон. Эта тропа, усыпанная бутылочными осколками, связывала город и университет с самого зарождения этого болезненного союза. Колледж Принстона объявился тут с руки преподобного Дикинсона, сбежавшего из Нью-Джерси от долгов и нескольких сварливых жен. С тех пор местные жители не знали, какое чувство они испытывали к студентам: любовь или ненависть. С одной стороны – студенчество забивало казну деньгами, прося в ответ лишь только развлечений, с другой – не бывало и недели, чтобы пьяная молодежь, погрязшая в науках, не устроила в городе террор. Обогнув лес по дуге, Натаниэль и Кристофер оказались на лесопилке, а за ней уже начинался город, огороженный деревянным частоколом. Ворота были дружелюбно открыты, и на базарной площади, начинающейся за ней, не было ни души, кроме двух скучавших английский солдат, отставивших свои мушкеты. Зато было прекрасно слышно рев толпы, спрятавшейся от глаз Кристофера с другой стороны высокой башни ратуши.       - Должно быть, все уже клонится к своему финалу, - печально изрек Натаниэль Браум – не успели поучаствовать в празднике. А там ведь все наши, уже ничего и не осталось – ни еды, ни питья. И лучшие места уже все давно заняты.       - Не переживай. Смерть человека вполне можно наблюдать и с задних рядов. Думаешь, толпа язычников в Колизее сильно смущалась последними рядами, когда львы грызли на арене христиан?       - Не человека. Ведьмы. Когда ты увидишь ее, то все поймешь. Люди не бывают такими, уж поверь мне. Кристофер лишь пожал плечами. Подходя к ратуше, он был совершенно оглушен ревом грязной толпы. Напротив главного городского здания, в окружении бело-красных военных костюмов, стояла свежесколоченная виселица – аккурат на одну шею. Превратившись в ядро, виселица нависала над праздными зрителями, в пьяном гоготе и молитвах. Кристофер сразу приметил толпу черных плащей и непослушных вихров – его однокурсники, сгрудившись в сгусток, стояли у самого основания виселицы, и громко скандировали «Гаудеамус», вперемешку с бранью. Пробиться к ним уже было совершенно невозможно – казалось, люди приехали из всех недалеких деревень, чтобы лишний раз посмотреть, как творится Божье правосудие.       - Ну вот, говорил тебе, - захныкал Натаниэль. В его руках откуда-то появилась лакированная трубка и мешочек табака. Хотя табакокурение и было для студента проявлением низости, и за трубки нещадно карали, навряд ли можно было остановить вольного Браума. Забив трубку и прикурив ее от огнива, он прислонился к неструганной стенке овощной лавки и принял вид древнего эстетика, любующегося новой драмой Софокла. Кристофер пристроился рядом, все больше смотря себе под ноги, нежели на виселицу. А на виселице, тем временем, разгоралось долгожданное многими представление. Когда Кристофер пришел, жертва правосудия уже стояла на трехногом табурете, и на шее ее была туго затянута петля. Она оказалась еще совсем ребенком – лет четырнадцати от роду, тонкой, как виноградная лоза. Ее тонкое тело было завернуто в грязный мешок, а лицо не выражало ровным счетом ничего – должно быть, с ней уже провели беседу сначала солдаты, а потом священник и лично судья. После такого – будь ты хоть ведьмой, хоть простой деревенской девкой, все едино не захочется жить. Потому вид у нее был не отвратительный или жалкий, а просто безразличный. Она стояла на этом табурете, как каменное изваяние, и не шевелилась. Ветер трепал ее длинные пепельные волосы, и в этом было все движение, доступное взору.       - Я же говорил, она ведьма! Посмотри на ее лицо, - Натаниэль экспертно указал дымящейся трубкой на девчонку – Посмотри, что у нее на щеках. Кристофер прищурился, вглядываясь в ее лицо, и был весьма удивлен проделанной над девицей шуткой. Сначала ему показалось, что это красные подтеки на ее щеках, но теперь стало ясно, что для придания ей особенного мистического шарма, перед показом публике, ей нарисовали на щеках знаки карточных мастей. Красные пики горели багрянцем на ее бледном лице.       - Верно говорят, что карточные игры – дьявольские проделки, - прошептал Кристофер, но Браум шикнул на него, заставляя замолчать.       - Заткнись, Крис! Судья говорит. Судья Уильям, смертельно худой старик с блестящей лысиной черепа, излучавший суровую опасность, поднялся на эшафот. Толпа приветствовала его кличем. Судья махнул своему народцу рукой, чтобы тот замолк и внимал, но толпа не поняла, и заголосила еще громче и злее. В ведьму полетели сгнившие овощи и протухшие яйца, наполнившие улицу у ратуши тяжелыми запахами. И вновь студенты восторженно заголосили. Судья не стал пытаться заткнуть луженые глотки. Он уже был достаточно стар, чтобы заниматься такими вещами, и потому он просто развернул свой свиток, и нацепил на нос круглые очки. Голоса его Кристофер не слышал, хотя и так прекрасно было ясно, что он зачитывал смертный приговор.       - Грязные, недоношенные истерики, - закричал Натаниэль – Замолчите! Мне важно слышать, что он говорит! Однако, толпе было на него плевать, ровно как и старому судье. Его губы лениво шевелились, должно быть, растягивая буквы. Когда же он закончил, то свернул свиток и перекрестил девчонку. И хоть принято считать, что ведьмы боятся животворящего креста, ровно как воды и серебра с осиной, эта ведьма не шевельнулась. И когда палач с толстой шеей с силой выбил у нее из-под ног табурет, толпа взорвалась восторженными криками. Но ведьма с красными пиками на щеках даже не дернулась – она повисла, как кукла, покачивая ногами в воздухе. Толпа ликовала. Натаниэль сложил руки трубой и закричал в неистовстве, и трубка выпала из его рта на пыльную землю. Кристофера не могла поразить кровожадность обычая – в конце концов, это было заложено в саму христианскую идею, и он не видел ничего плохого в совершении правосудия над еретиками. Но тревога все-таки ела его сердце, и он глубоко задумался над тем, отчего это случилось с ним именно в эту минуту. Наблюдая, как в мертвую ведьму летят объедки, он сдерживал себя, чтобы не отвернуться и не показать свою слабость. В конце концов, ему было уже шестнадцать, и он прошел огромный путь учебы. Еще пара лет, и он станет натурфилософом, или, чем черт не шутит, возьмет ссуду и отстроит свою собственную алхимическую лабораторию, где, в свете склянок, будет смешивать ртуть и магний. Быть таким взрослым и мудрым, и вдруг испугаться такой простоты. Ведьма быстро наскучила толпе, потому как не пыталась улететь и даже не дергалась – в ней не было предельно ничего интересного. Люд принялся расходиться, освобождая пространство вокруг эшафота, чтобы особо верующие могли подойти ближе и плюнуть ведьме на ноги, проклиная ее и без того отравленную сущность. Натаниэль схватил Кристофера за рукав рубахи и потащил за собой в проем меж двух домой, где их никто не мог бы услышать.       - Что ж, согласись, это было волнующе, - сказал он, очищая трубку плащом.       - Несомненно, - согласился Кристофер – Но не то чтобы хоть немного оригинально. Сколько такого мы уже видели и увидим вновь.       - Я полностью с тобой согласен, друг, но есть и один большой плюс – если ты не забыл, уже через две недели начнется учеба. И у нас в этом году особенный предмет – анатомия. Кристофер понял, к чему клонил его товарищ. Верно, ведьм, в отличие от людей, принято снимать сразу после экзекуции. Их нужно как можно быстрее придать земле, иначе они могут воскреснуть. Конечно же, Натаниэль отлично знал, что это не ведьма, ибо ведьмы – очень простая концепция, которой пугают селян. А вот материал для практической анатомии – то было, конечно, очень интересно. По закону Англии, практическая анатомия была доступна лишь профессорам, и лишь только по квоте. Каждый специалист-анатом мог получить не более одного трупа в год для экспериментов. Потому многие современные ученые, подобно старику Леонардо да Винчи, иногда совершали церковные преступления – брали лопаты и отправлялись на кладбище, где изымали из земли свежие останки. И пусть это было прямым преступлением против церкви – зато сколько открытий это приносило.       - Сейчас пойдем к палачу, - продолжал Натаниэль – договоримся с ним. Я заплачу ему шиллинг – этого хватит, чтобы выкупить одну мертвую ведьму. Только представь себе, собственная практика. Сегодня же ночью начнем. Я буду резать, ты – зарисовывать. Кристофер задумался – инициатива была пугающей, но весьма интересной. Подробное рассмотрение всех мышц и желез человеческого тела – куда доходчивее происходило на практике, нежели по скудным зарисовкам анатомических альманахов. Тем более, что со скамьи анатомического театра было весьма трудно рассмотреть подробности. Здесь же – все будет как на ладони. Даже нет, буквально – на этих самых руках. Интерес к открыванию знания, вкупе с общечеловеческим цинизмом, выработанным за несколько студенческих лет – то было одинаково справедливо для Кристофера и Натаниэля Браума. В их авантюре не было ничего сверхъестественного. Явившись на вечернюю поверку, они сделают вид, что отправляются спать, а сами, прихватив инструменты и писчие принадлежности, перелезут через забор и будут таковы. Многие так делают, отправляясь за любовными похождениями в соседние деревни. В холодном подвале лечебницы, где хранятся все тела до своего захоронения, им ночью навряд ли смогут помешать.       - Да, это хорошая затея, - согласился Кристофер и они с Натаниэлем ударили по рукам – Но только справедливым будет поделить сумму. Но у меня больше нет ни гроша.       - Считай это моим подарком тебе на день рождения, старина Крис, - улыбнулся Браум, обнажая желтые зубы – Давай так: ты сейчас ступай назад в колледж. Я договорюсь и догоню тебя, сразу как выпью с нашими шумными друзьями пару кружек пива.       - Не торопись особенно. Я буду рад пройтись в одиночку. На этом они расстались. Натаниэль побежал дониматься палача, сжимая в руке крупные монеты, а Кристофер, стараясь не смотреть на покачивающуюся в петле ведьму, направился на базарную площадь, где снова началась привычная городская жизнь. Выходя из города, он все еще не мог понять: почему ему так сильно докучает тревога. * После вечерней поверки, на которой присутствовали все студенты, старый ректор публично обвинил Кристофера в краже книги Исаака Ньютона «Математические начала натуральной философии». И хоть книга, вернувшаяся в библиотеку, была совершенно также непорочна и чиста, Кристоферу предстояло ночное бдение в кампусе, сопровождаемое уборкой общей залы и чисткой обуви старого ректора и всего его стана прихлебателей. Отправляясь на исполнение наказания, Кристофер поймал взгляд Натаниэля, выражающий глубокое сочувствие его ситуации. После этого ватага студентов поднялась наверх и разошлась по кельям. Натаниэль отправился в город. На следующее утро Натаниэля Баума, студента Принстона, нашли мертвым в подвале лечебницы святого Христофора. Шел тысяча семьсот семьдесят первый год от Рождества Христова.