Дотла

У Юнги кожа белая. Бледная, точнее. Мёртвая, если быть до конца честным. Настолько тонкая, что голубые вены видны и нездоровым фиолетовым отливают. И ногти почти полностью голубые. И вообще, Юнги забыл, что такое тепло. И дело было вовсе не в феврале. Юнги горит изнутри, но огня не чувствует. Ощущает лишь болезненные ожоги на сердце, что дышать трудно и лёгкие сдавливает. Но тепла нет. А дым только от сигарет, а не от пламени. И Юнги теряется в сером облаке. И дышит им, хотя раньше дышал Чонгуком. Юнги едет до конечной и вовсе не потому, что живет на этой остановке. И не потому, что работа. И не в баре дело. И даже не в клубе. А Чонгук вообще живёт на другом конце. И, кажется, это и есть причина, по которой Юнги просто сбегает подальше. Сеул он бросить не может, Чонгука тоже – но это не помешало им расстаться – и поэтому Юнги выходит, закуривает и рассеивает свой пепел – точнее, его остатки – в надежде, что больше не встретит свой личный керосин. Юнги смотрит на вечерние огни – в нём самом огонь давно погас – смотрит и думает, что глаза у Чонгука в разы красивее, чем все звёзды на небе. И Чонгук лучше самых дорогих в мире сигарет. И Чонгук нужнее кислорода. Но Чонгук на другом конце города, а Юнги ему давно не воздух. На самом деле Юнги всё хочет вернуть. И он не о завядшей молодости – хоть ему и двадцать пять, в душе он давно старик – и не о безоблачных днях. Он о Чонгуке. А Чонгук – это и мечты, и счастье, и огонь, и тепло. И с Чонгуком никогда не было холодно. И дело вовсе не в батареях. С Чонгуком вообще было прекрасно. Не красиво, нет. Не эстетично. Не легко. Не безумно. И не горячо. С Чонгуком было до дрожи в коленях. До боли в скулах от улыбок. До синяков на бёдрах. До беспамятства. И дотла. И Юнги не нужна была спокойная жизнь с заведомо счастливым концом, тремя детьми и достойной старостью. Юнги был нужен Чонгук. А Чонгуку, оказывается, было нужно спокойствие. И это единственное, чего не мог дать Юнги. Юнги был готов до утра. До рассвета. До вечера. Готов был до кома в горле. И до боли в груди. Готов был на всё. И готов был к пустоте и небу над ними. Готов был к ночам. И готов был к тёрпкому кофе. Готов был к крышам и рассветам. К пледам и большим кружкам. Был даже готов к боли. И готов был к пожару. И Юнги был согласен и на «вместе», и на «не в этот раз». Юнги был согласен не курить в квартире. И попытаться вообще бросить. Был согласен пить по пятницам. И покупать мясо в четверг. Смотреть фильмы в воскресенье. И слушать голос по ночам. Юнги мог дать себя – всего и без остатка. Готов был приносить завтрак по утрам. Готов был ждать до заката. Мог дать всё, что Чонгук пожелает. Но Чонгуку нужна была стабильность. А у Юнги за плечами нищета и разбившиеся мечты. У Юнги – рэп и студия. У Юнги – песни и слова, что лезут изнутри. У Юнги – надежда на завтра. И мама плачущая. И Юнги не был постоянным. И не был стабильным – был бы, не рванул в Сеул, бросая родной Дэгу в погоне за глупыми грёзами. Был бы неизменным – не встретил бы Чонгука. Но Чонгуку нужна была стабильность. И не нужны были потоки мата двадцать пять часов в сутки. Не нужны были сигареты и пустые бутылки пива около монитора. Серые кеды в прихожей. Грязная посуда в раковине. Большие футболки и горящие глаза. Чонгуку не нужен был пожар. Ему нужен был домашний камин. А Юнги теперь вообще только угли. Пепел и запах чего-то паленого. Пустота внутри. И одиночество на кончиках пальцев. И глаза тусклые. И песни о «завтра», что не наступит. Но Юнги читает рэп. И Юнги живёт этим. Юнги создаёт музыку. И Юнги был бы счастлив. Но это «бы» превращается в одно лишь «Чонгук». «Чонгук», что теперь только «вчера» и никогда не будет «завтра». И Юнги бы пережил это. Но у него нет даже «сегодня». Юнги курит четвёртую сигарету – выкурил бы пятую, но пачка кончается. Снова садится на автобус – теперь в другой. И он бы сказал, что он едет домой. Но у него его нет. Юнги сбежал из Дэгу. А Чонгук сбежал от него. И Юнги теперь только маленькая квартира, дым в комнате и грязные шторы. У Юнги теперь серость. И пепел. И Юнги «дотла». Хотя на самом деле хотел «навсегда».