Фаталист

Let us die young or let us live forever, We don't have the power but we never say never.

*** Юри исполнилось уже двадцать три года, но он ещё ни разу не видел своего соулмейта. Он часто воображал, как они встретятся. Может быть, это будет запланировано. Один из них напишет другому. Разговор будет до жути неловким: они, как бы, предназначены друг другу судьбой, а договариваются о встрече в Твиттере. Или — в Юри не дремлет романтик — его соулмейт напишет ему бумажное письмо, и однажды Юри, выгуливая Вик-чана, или возвращаясь с репетиции от Минако, найдёт на пороге дома стопку конвертов. Счета, договора, пресса и — вот же сюрприз! — личное письмо, с маркой (Барселоны, например), с именем «Юри Кацуки» в пункте «Кому». Так могла бы завязаться переписка. А потом, спустя лет тридцать, они с Начертанным перечитывали бы её, сидя у камина с кружкой глинтвейна одной на двоих. Или они могли встретиться на каком-нибудь фестивале. На выставке в Париже, да! Ряды с картинами юных дарований, солнечный свет льётся ото всюду, лёгкий ветерок колышет волосы проходящих мимо девушек. Юри бы фотографировал всё вокруг, как невзначай в объектив камеры попало бы лицо его соулмейта, с таким же, как и у Юри, голубым глазом. Вот здесь Юри никак не мог понять один момент: почему на его зрачке «печать» в виде снежинки? Ну, да, он занимался фигурным катанием, но неужели и его Начертанный тоже? Он часто приглядывался на разных турнирах к соперникам, но никого не чувствовал. Может, потому что его, в большинстве своём, окружают мужчины-одиночники? Но почему-то Юри чувствовал, что его избранник точно не девушка. Но где же он тогда? Ответ пришёл в ноябре. Прямо перед самым началом Гран При. Юри сам не знал почему, но его неудержимо тянуло в Россию. Юри постоянно вздрагивал, стоило услышать упоминание этой страны в новостях или по радио. Глаз «маньячески» — по словам Мари — блестел, когда по телевизору шёл репортаж из России. И никто особенно не удивился, когда однажды Юри не выдержал и купил билет на ближайший рейс. В тот момент его глаз слезился так, что капли уже плохо помогали. Обычно так происходило, когда его Начертанному было плохо. Юри весь извёлся, пока был в самолёте. Что же такое случилось, что его глаз так буйствовал? Да и печать как-то странно выглядела: тёмная, почти чёрная, а рисунок снежинки едва серебрится. Юри даже не хотел думать, что произошло, отчаянно отмахиваясь от различных догадок, одна хуже другой. Юри не знал, почему — может, судьба, может, знак — но ближайший рейс от Детройта был именно до Санкт-Петербурга. Снабдившись картой, его взгляд упёрся в одну точку. Было написано по-русски и Юри просто указал на это место таксисту. Тот посмотрел на него странным взглядом, но Юри предпочёл не обращать внимания. Ехали долго. Когда машина достигла ворот, его повязка на глазу вся промокла от слёз. На улице стоял жуткий мороз и она норовила обледенеть. Юри стало плохо. Сердце упало в пятки, по спине прошёлся холодок, когда взгляд зацепился за целые стены из надгробных камней. Голова закружилась, ноги решительно отказывались двигаться. Легкие не смели дышать. Тело как-то само собой направилось к женщине, торговавшей цветами у входа на кладбище. Отдав долларовую купюру продавщице, Юри даже не посмотрел на её знак. Выбрал бордово-белый георгин и на негнущихся ногах двинулся вперёд. Всё его нутро кричало уходить отсюда, но Юри как магнитом тянуло вглубь кладбища. Людей было мало. Только спустя пару минут пути, по которому он следовал подсознательно, перед ним предстала группа из шести людей. Со спины их было не узнать. Все были в чёрном. Юри оглядел себя: чёрное пальто, чёрные брюки, чёрные волосы зачёсаны наверх. Юри никогда не размышлял над своими чувствами, которые возникли бы, если первая встреча с его соулмейтом прошла на кладбище. Если бы он был весь в чёрном, с одиноким георгином в руке. Если бы его Начертанный — весь прекрасный, неотразимый, но, увы, не живой — лежал в гробу. Он даже не смотрел на лица стоящих рядом людей. Он не мог оторвать взгляда от юноши в белоснежном костюме, со светлыми до плеч волосами. Один глаз, ещё не закрытый, был лазурно-зелёным. Другой скрывала повязка. Юри не осознавал ничего, что происходило вокруг него. Им овладело странное чувство, будто ты падаешь, падаешь, падаешь, но никак не можешь достичь дна. И ты уже мечтаешь, чтобы эта пытка прекратилась, ждёшь покорно конца, но он никак не настаёт. А потом тебе начинает не хватать воздуха, ты задыхаешься. Тебя окружает спёртый воздух, метан, будто по колено стоишь в болоте, вдыхая мерзкий смрад. Всё тело наливается свинцом, а ты смотришь на веревку, которая постепенно ускользает от тебя, туда, где не видно болота, где не видно ничего. А ты дотянуться не можешь — опоздал, упустил момент. Юри понимает, что сам плачет, когда слышит приглушённые рыдания неподалёку от себя. На него смотрят шесть пар глаз, все — с изумлением. Солёные слёзы катятся по щекам, по подбородку к шее, за воротник. Юри переводит взгляд на своего Начертанного. Юри настолько разбит, что даже ахнуть не в состоянии, когда видит, что из-под повязки стекает прозрачный ручеек кристально-чистых слёз. Он хочет приблизиться к нему, но боится. Взгляд цепляется за имя на надгробье: Yuri Plisetsky. Юри ошарашенно прикрывает рот рукой, потом тянется к своей повязке, медленно стягивает её, размазывая холодные слёзы по бледной щеке. Он не видит, но знает, что его метка сейчас поблекла, сравнимая с пеплом: остатком чего-то живого и трепещущего. И правда — на чёрной радужке едва виднеются серебряные плетения снежинки. Кто-то рядом ахает. Юри следит, как седовласый мужчина подходит к его Начертанному, тянется к повязке юноши, но в последний момент одергивает жилистую руку. Смотрит внимательно на Юри, будто бы давая негласное разрешение сделать это ему самому. Юри становится не по себе. Им овладевает одновременно и ужас, и предвкушение. Протягивает трясущуюся руку к блондину — его зовут Юрий, твоего Начертанного зовут Юрий, это имя теперь выбито у тебя на сердце, Кацуки — и медленно, бережно снимает повязку. Пальцы дрогнули, опустились на ледяную щёку, осторожно погладили. Мягкая. Печать на глазу практически потухла. Очертания снежинки сошли на нет, голубая радужка сделалась зелёной, обычной, пустой, как и другой глаз. Юри было больно на это смотреть. Второй рукой он коснулся своего меченного глаза. Наверное, с ним случилось тоже самое. Теперь Юри стал заурядно кареглазым. Будет выделяться. Все сразу заметят его изменения. Но плевать. Плевать на всё. Что сейчас «все»? Его собственный мир рухнул. Вот только что, не успев толком расцвести. Часть Юри окаменела, пеплом щекоча оставшуюся живую, не давая дышать. Юри не знал, что теперь делать. Как жить, зная, что ты потерял то, что не успел обрести. Что упустил возможность. Ужасное чувство. Чувство бессильного отчаяния. Ты хочешь рвать и метать, но… какой уже в этом смысл? К чёрту всё, умереть хочется. Умереть. Умереть за Него. Но… *** — Юра не хотел бы, чтобы ты это сделал, Юри. Ты должен жить за него, ради него, для него, помнишь? — Да. Помню. — Так иди же на лёд. Откатай такое Агапе, которое откатал бы Юра. Он думал бы о тебе. А ты думай о нём. — О нём, да. Спасибо, Виктор. Юри отъехал, чтобы направиться к центру катка, но остановился. Обернулся, вернулся к Виктору, стоящему у бортика, притянул к себе за галстук, посмотрел в голубые глаза, так похожие на когда-то их с Юрой. — Смотри на меня, пожалуйста. Не отводи взгляда. — Ни за что, Юри, — улыбнулся Виктор. И, правда, не отвёл. Никогда не отводил. И Юри, стоя сейчас здесь, на пьедестале, с золотой медалью на шее, был переполнен благодарностью к этому мужчине. Тогда, на кладбище, он до последнего был с ним. Да, ждал у ворот. В холод. Идиот. Но ждал. И смотрел. Всегда смотрел, как и сейчас, больше года спустя. Он помог ему. Помог своим присутствием, разговорами, воспоминаниями и рассказами о Юре. Да, Юрий был тем ещё придурком. Но Юри любил его. Это было странно любить того, кого уже нет, но… — After all this time? — Always.