Не все то золото

Ныне Америка бескрайняя. От побережья до побережья — целая вечность. Раньше Сэму ее не хватало. Ее было слишком мало тогда, когда он пытался отделить Калифорнию от прошлой жизни, ее было мало перед приходом адских псов: мало штатов, дорог, подсказок, способов, времени. Мало Дина. Теперь Сэм в ней тонет. Отмеряет широкими шагами мили, зачеркивает города. Череда мотелей (Висконсин, Вермонт, Индиана… пятьдесят штатов и один федеральный округ) смазывается в цветастое пятно — он уже и отвык. Он и без Дина — отвык. Хотя и не умел никогда, на самом-то деле. Дороги похожи на паутинную сеть, на бесконечный лабиринт. Пересекаются, накладываются, сходятся, запутываются, и в центре Дин. Он должен быть. Следы Дина в Аризоне засыпаны песком и колючками. В Айове — Сэм несется через прерии, как мустанг, только он — не свободный. Совершенно точно нет. В Монтане Сэм захлебывается гейзерами и воздухом, в котором тлеет запах Дина. Дин не хочет, чтобы его находили. Сэм хочет его найти. Кто-то из них должен уступить. Сэм перешагивает через Гранд-Каньон. Дин ведь очень хорошо его знает. Сэм оставляет позади города, раны, разговоры, людей и никогда — Дина. Кто-то при встрече с ним опускает взгляд. Кто-то толкает в плечо, будто не нарочно. Кто-то сжимает зубы. Кто-то его боится, кто-то презирает, кто-то слишком глуп, чтобы восхищаться, кому-то все равно. Они сменяются, как картинка в калейдоскопе. Самые матерые никогда не отводят глаз, кидают в лицо, хоть и не ему, — будто вызов: «Он, треплются, ведь совсем с резьбы без брата съехал. Таких надо сразу надо сворачивать. Потом поздно будет». Некоторые тихо шепчут в кружку пива, зажимаясь в углу: они шкурные совсем, но промолчать не могут. Не каждый знает, а они вот знают. «Не спрашивайте его ни о чем. Бешеный он. Вроде как брата ищет... Столько тварей перерезал за последние месяцы, но черт знает, куда его дальше понесет. Не хотел бы я оказаться на его месте». Кто-то пожимает плечами, и сочувствие в их голосах как приторная патока: «Да оставьте вы его. Парень сам не свой». Сэм только усмехается им в ответ. Они могли бы давно это уже понять, очень, очень давно. Конечно. Он — Дина. Кажется, когда-то это было занесено в Кодекс Соединенных Штатов. *** Чувство юмора у Дина перекроено по швам. Потому что дороги Сэма заканчиваются там, куда никогда не вели. В Эльдорадо. Сэм давится дресвой, попавшей в рот, стирает пот банданой, слезшей на глаза. Солнце печет так, как в пустынях Аризоны, хотя он и в Техасе. Меньше двух тысяч человек, полторы квадратных мили, запустевшая дыра, в центре которой баптистская церковь. Сэм раньше думал, что это должен быть Эл-Эй, неоновые подсветки, которые выглядели бы как темное зазеркалье в теперешних глазах Дина. А тут мелковато для сокровищ. Таких-то. И они всегда недосягаемы. От смеха горчит на языке. Может, это полынь. Здесь каких-то полторы квадратных мили, среди которых Дин, но его нет. Местные косятся на все вынюхивающего кого-то пса, но молчат. Так что, когда его под конец шестеро вжимают в кирпичную стену, Сэм не удивляется. Он кладет четырех. Двое кладут его. Он весь обмазан кровью, как смолой, пылью поверх — как золотой крошкой. Сэму нечего поставить на кон, он все отдал. Закат под веками вспыхивает красным, и, наверное, Сэм загорается, сияет вместе с ним. Потому что Дин приходит, как прилетает истлевший мотылек на свет. Когда Сэм открывает глаза, сначала он видит Дина, а потом уже небо. У Дина в руке ослиная пасть, черный взгляд и звериный оскал. В нем очень мало от Дина. Сэм понимает, что ему больно дышать, — ноют ушибленные ребра. Дину можно и не дышать вовсе. А потом Дин протягивает ему ладонь. Она теплая и шершавая, как раньше. Сэм не колеблется. Улыбается окровавленными губами. Дин не отвечает на улыбку, но в его глазах что-то меняется, это не только цвет. Найти Дина в Дине будет проще, чем в Эльдорадо. Сэм просто очень хорошо его знает.