Сделай шаг

- В этом не было Вашей вины, доктор. Лейтенант Леронс грустно улыбнулась, прежде чем исчезнуть в свете лучей транспортатора. МакКой выдохнул и оперся на панель управления. Они, наконец, добрались до ближайшей планетарной Звездной базы. Боунс думал, что этого уже никогда не случится. Эпидемия продолжалась больше недели. А после еще две недели продолжались попытки подавить все осложнения, ею вызванные. - Она последняя? – голос Скотти раздался словно издалека. - Да,- кивнул доктор и нажал кнопку селектора. – МакКой-мостику. - Да, Боунс? - Джим, я буду в каюте, если что. - Хорошо, тебе нужно что-нибудь? - Попытки посочувствовать - меньше всего, Джим. - Понял. Отдыхай. Отдыхай… Врачей учат принимать смерть как данность. Не всех и не всегда можно спасти. Первая смерть пациента – это граница, которую врач должен пересечь, чтобы идти дальше. Смертей МакКой успел повидать немало еще до Академии, не говоря уже о потерях в первый же вылет Энтепрайза. Смерть стала противником, с которым он научился бороться, а когда побеждала она, научился не сдаваться. Во время кантарианской эпидемии они потеряли десять колонистов на планете и трех членов экипажа. «Чертова дюжина», - подумал Боунс, впервые сложив две эти цифры. Двенадцать человек умерли, не дождавшись вакцины. Тринадцатый мог выжить. Мать лейтенанта Леронс скончалась от аллергической реакции на вакцину, а не от болезни. Весь экипаж подвергся заражению. Вакцину пришлось пробовать немедленно без дополнительных тестов. Врачебной ошибки не было, была работа в тяжелых условиях и форс-мажор. Так и осталось записано в отчете Кирка для Звездного Флота. Когда Джим произнес это «форс-мажор», пытаясь подбодрить доктора, МакКою почему-то захотелось врезать ему в челюсть. Он это бы сделал, но вмешался Спок. Джим не пострадал и больше старался не произносить успокаивающих и ободряющих речей, позволив доктору заниматься теми, кто еще нуждался в его помощи. Теперь же эпидемия осталась позади. Отдыхай… Его хватило на сутки беспробудного сна, которые организм бескомпромиссно вытребовал. Дальше начался ад. Возможно, было бы чуть легче, шла бы речь о ком-то незнакомом ему. Но он не мог забыть лицо Леронс… Лейтенант помогала в выводе нужного состава сыворотки. Конечно, она надеялась помочь, прежде всего, матери. А Боунс был так обрадован, когда они получили вакцину, что и не подумал проверить все факторы риска... Рано или поздно отпустит – это МакКой знал, или думал, что знал. Он просыпался среди ночи в холодном поту. Кошмаров он не видел, но какой-то навязчивый липкий страх сковывал его, не давая больше сомкнуть глаз. Боунс мог только надеяться, что в критический момент в лазарете страх не даст о себе знать. Иначе ему придется признать, что проблема перешла допустимые рамки. К несчастью, испытать себя доктору не удавалось: ничего критического или даже некритического не происходило. Как всегда после того, как корабль потрясло, наступило затишье. Джим обычно говорил, что это шутка мироздания – чтобы каждый мог прочувствовать свои заслуги и ошибки. Теперь Боунс понимал, как его друг был прав. Ночи все чаще заканчивались в обнимку с бутылкой, дни начинались слишком поздно или слишком рано, рабочие смены сбились напрочь, но Боунс не хотел ничего менять, а Кирк в виду отсутствия необходимости не особо контролировал его график. В очередное слишком раннее утро МакКой сидел в столовой в абсолютном одиночестве. Реплицированные разноцветные кубики сейчас напоминали ему горсть таблеток. Он благодарил себя самого, что еще не подсел на транквилизаторы. Чехов появился в столовой как утреннее солнце – всегда такой живой, такой вечно суетящийся и яркий. МакКой непроизвольно улыбнулся. - Доброе утро, доктор, - бодро поздоровался Павел и без лишних вопросов присоединился к нему за столом. У Чехова на подносе обнаружились кофе и хлеб с маслом (особая форма ностальгии по Родине - энсин это так называл). - Не маловато для растущего организма? - Ранним утром достаточно, – ответил Чехов, равномерно распределяя масло по хлебу. – А Вы что так рано? - Не спалось, - честно ответил доктор. Павел кивнул. - Вообще это удачно… Я давно хотел поговорить с Вами, - признался Чехов, впрочем, это признание не заставило его смутиться. - Я весь во внимании, - МакКой сложил руки на груди, отметив про себя, что это защитный жест. - Я знаю это состояние и этот взгляд… Вы себя вините, доктор. - Что-нибудь еще нового? – Боунс скорее по привычке огрызнулся, нежели испытывая злость. К Чехову вообще было сложно испытывать негативные чувства. Иногда Леонарду казалось, что Павлу могут простить даже саботаж. И сейчас Чехову надо было отдать должное, он и ухом не повел на то, что доктор ощетинился. - Нового... – задумчиво произнес он. - Хотя бы то, что я могу Вас понять. Вы же помните, что я через это тоже прошел? О да. МакКой помнил. Помнил лето в Сан-Франциско, когда вечерние посиделки в парке у Академии стали для них с энсином обычным делом. Сейчас с трудом верилось, что изначально это были врачебные сеансы. После триумфального возвращения Энтерпрайза на Землю не сразу все сложилось. До них всех дошло осознание того, сколько кадетов их возраста или даже моложе погибло в этой первой своей спасательной миссии. Сколько среди них было так или иначе знакомых и даже друзей. Объединенный общими болью и радостью хаотично образовавшийся экипаж Энтерпайза старался чаще собираться вместе, ведь несмотря на то, что они пережили, им все еще надо было элементарно познакомиться друг с другом. Чехов держался, как и остальные. А потом доктор стал видеть его все реже. Как он узнал позже, мысль о матери Спока накрыла Чехова внезапным ночным кошмаром. Только реальность не развеяла его, и чувство вины в полной мере обрушилось на Павла. Спок на извинения Чехова отреагировал благодарно, попытался заверить юношу в отсутствии его вины. Но Чехов справиться не мог. К счастью, Спок это заметил и не замедлил попросить МакКоя о помощи. Когда доктор встретил Павла, якобы случайно, в одном из коридоров Академии, на парне лица не было. Чехов пытался отказаться от помощи, но МакКой пригрозил в противном случае не допустить его до полета или вообще сдать злым дядям психиатрам. И тогда Чехов вцепился в него и сказал, что другим врачам вообще ничего не расскажет. Так и получилось, что Боунс волей-неволей стал психологом для русского гения. Доктор рассказывал о своей практике и о том, что случаи бывают разные. Прежде всего, пытался примирить Чехова с самим фактом непредвиденных обстоятельств. А потом постарался научить юношу прощать себя. Теперь, вероятно, Павел решил взять реванш. - Это другой случай, - покачал головой МакКой. - Вы тогда ничего не могли сделать, это, в самом деле, был… «Форс-мажор», - чуть не сказал Леонард, выругавшись про себя. - Несчастный случай. - То же самое можно сказать о матери лейтенанта Леронс, доктор. Это был несчастный случай, Вы не могли знать, - Чехов оказался настойчив. - Я не хочу говорить об этом, - МакКою захотелось сдаться. - Доктор, Вы упрямый, я знаю, вряд ли Вы воспримите какие-либо мои слова. Но я не согласен, что это другой случай. Мне кажется, смотреть в лицо тому, чью мать не спас, - это тот случай. Чехов заметно переменился в лице. Как бы далеко он не спрятал воспоминания, вряд ли они когда-нибудь оставят его. Еще не хватало, чтоб он сейчас снова разбередил эту рану. -… и мне бы хотелось Вам помочь хоть как-то… - продолжал юноша. - Павел, от Вас пахнет арбузом, - перебил его МакКой. Чехов покраснел. - Огуречный лосьон после бритья. Его сейчас только в России делают. А запах у него кажется арбузным, да. МакКой хмыкнул то ли от факта существования огуречного лосьона, то ли от факта того, что мальчик уже бреется. - Спасибо, Павел, мне стало лучше, - поблагодарил он. - Но вряд ли надолго, - покачал головой Чехов. А Боунс подумал о превратностях судьбы и о том, что говорить о наболевшем с этим мальчишкой ему намного проще, чем с кем бы то ни было. Никто из них не мог сказать, что там, в парке при Академии, они стали друзьями, но в чем-то оба жалели, что вечерние посиделки остались где-то далеко в летнем Сан-Франциско. Вечер наступил внезапно, заставив вспомнить о ночных страхах. Леонард откровенно начал бояться засыпать. Наверное, набираться вискаря с вечера - логичнее. Стоит попросить Спока рассчитать, какова вероятность того, что тогда я буду спать спокойнее. МакКой не дрогнул – ни когда раздался звонок, ни когда незапертая по случайности дверь открылась. Кто бы это ни был, общаться не хотелось, поэтому Леонард решил, что изобразить из себя крепко спящего будет самым разумным. Тихие шаги подсказали, что в каюте, по крайней мере, точно не Кирк. «Джим был бы более напорист или споткнулся бы еще на пороге», - усмехнулся про себя МакКой. Кровать под ним чуть дрогнула. Боунс хотел повернуться, но на его плечо легла ладонь, мягкая и почти невесомая. Кровать просела еще чуть больше. МакКой почувствовал осторожные объятия со спины. И уловил почти неслышный арбузный запах. - Чехов? – МакКой удивился, как тихо прозвучал его собственный голос. Юноша не ответил, уткнулся носом в шею и обнял покрепче. МакКой собирался придумать какое-нибудь едкое замечание относительно поведения энсина, но сам не заметил, как заснул в процессе размышлений. Утром никаких следов Чехова в каюте не было, МакКой даже задумался – не приснился ли ему навигатор? Но все повторилось и на вторую ночь, и на третью, и... И каждый раз Павел был тих как мышь, и каждый раз Боунс не находил, что ему возразить. Но на удивление, он чувствовал себя лучше. Чехов психологом не был, но выбрал правильную, пусть и не совсем обычную тактику. Боунс не заметил, как вошел в привычный ритм жизни, почти привычный, если исключить факт того, что засыпал он в объятиях Чехова, который исчезал так же тихо, как и появлялся. Наверное, они оба сознавали, что первый, кто нарушит негласное молчание, положит конец этой странной идиллии. Но поймав себя на желании дотронуться до тонкой ладони и переплести их пальцы, МакКой сдался. Он впервые позволил себе развернуться в объятиях юноши. Чехов не был смущен или напуган. Смотрел уверенно, глаза в слабом освещении казались темными. - Как это пришло тебе в голову? - проговорил доктор, хотя собирался сказать что-то совсем другое. - Вы не хотели говорить, но при этом Вам нужна была поддержка. Я не смог придумать ничего умнее. МакКой покачал бы головой, не лежи он на подушке. Мальчишка глупил, но от его глупости внутри становилось тепло. - Спасибо, - все-таки поблагодарил доктор… …и не сдержался. Поцелуй получился куда-то в переносицу. МакКой не так хотел. Точнее вообще не собирался целовать Павла, но, видимо, порыв как-то тактильно выразить свою признательность оказался сильнее. Чехов мгновенно отстранился. - Не стоит так делать, доктор. - Прости, я не хотел. - Вот и я о том же, - усмехнулся Чехов, сползая с кровати. Боунс хотел бы удивиться, но не мог. Поддержка, нежность, теплота, как и полный обожания взгляд, который доктор старался не замечать, - все это прорвалось сейчас в одной этой фразе. Павел ничего больше не добавил. Но Леонард услышал больше, чем требовалось. - Я тяжелый человек, - почему-то произнес МакКой. И сам не понял, что он хотел этим сказать. Напугать? Предупредить? - Что-нибудь еще нового? – хмыкнул Чехов. - Черт! Я не знаю, что должен делать, - признался, наконец, Боунс. - Теперь уже почти ничего, - Павел пожал плечами. – Я протянул Вам руку, Вам осталось решить, в какую сторону сделать шаг. Чехов, будто спохватившись, бросил быстрый взгляд на доктора. - Это не ультиматум. - Я понимаю. Это лишь протянутая мне рука. Павел кивнул и вышел из каюты. МакКой откинулся на подушки. Это не ультиматум. Чехов был достаточно умен, чтобы понять, если доктор отступит назад. Он это выдержит, и они так и останутся недодрузьями, недопсихологами друг друга. Выдержишь ли это ты сам? МакКой поежился в кровати. Оказывается, за эти дни он привык к Чехову, привык к прохладным ладоням, которые мальчишка согревал об него, привык к сонному дыханию в затылок… Он привык к нему самому так же быстро и легко, как когда-то к их беседам на Земле обо всем и ни о чем. Привычка, незаметно переросшая в доверие. Или большее? И этот нелепый поцелуй… Если бы Чехов не увернулся… Доктор вынужден был признаться себе в том, что хотел бы целовать его, прижимать к себе ночами не в качестве терапии, а просто… Непостижимый юноша, который почему-то из более 400 человек экипажа выбрал его – ворчливого, пьющего, потрепанного жизнью, которому нечего предложить ему, кроме своего неангельского характера. Вот тебе твой шанс, Леонард, на новую жизнь. Не Звездный флот, не Энтерпрайз, а этот мальчик. Чехов появился только следующим утром после ночной смены. МакКой ждал его. Павел привычно тихо подошел к сидящему на кровати доктору. МакКой привлек его к себе осторожно, но властно, и Чехов вынужден был подчиниться. Теперь он сидел на коленях доктора, обнимая его худыми ногами. Руки Боунса поглаживали его поясницу. Никто не делал большего. Чехов ждал. Решение должен был принять МакКой. Что ж, доктор, хочешь поцеловать его? А готов отвечать потом за его душу? - Ты знаешь, что я не могу ничего обещать? – начал Боунс. – Никто не может обещать вечные отношения. - Кто говорил о вечности? - фыркнул Павел. – Так… несколько десятилетий. МакКой поднял лицо, мягко прихватив зубами нижнюю губу Чехова, утягивая его в поцелуй. За столь длительное время откровенных разговоров, за несколько ночей в объятиях друг друга это был первый их поцелуй. Паша обхватил его лицо руками, и доктор чувствовал легкие поглаживания привычно прохладных пальцев. Они целовались томно и невообразимо долго, будто не решившись до конца на следующий шаг. Пока Чехов не заерзал, намекая на продолжение более интимной беседы. Леонард оторвался от его губ, посмотрел в широко распахнутые глаза. - Назад пути не будет, - произнес он. Теперь ему нужно было согласие. Это уже не казалось странным, что в одной фразе уместились сразу все необходимые слова и все вопросы, которые принято было задавать в подобном случае. Чехов порывисто кивнул. МакКой стянул с энсина форменную кофту, невесомо прикасаясь губами к бледной груди, провел ладонями по его спине, пересчитав острые позвонки. - Такой хрупкий… - Гибкий, - выдохнул Чехов куда-то в шею доктору и в мгновенье оказался распластанным на кровати. Леонард прикусил его плечо, заставляя юношу застонать. - Я боюсь, после такого заявления не смогу быть нежным. - Никто и не просил, - улыбнулся Чехов, подставляя шею горячим губам. Получив карт-бланш, МакКой не церемонился дольше. Чехов оказался и впрямь очень гибким, и доктору доставляло истинное наслаждение наблюдать, как затерзанный его мучительными прикосновениями мальчик извивается на любой лад. Как выгибает шею, чтобы целовать доктора, пока тот растягивает его влажными пальцами. Как сразу у них получилось не запутаться в одежде, так и в ласках друг друга они были удивительно синхронны. Чехов даже попытался пошутить что-то на тему «отличной команды», но вместе этого совершенно неприлично выругался, когда МакКой – хоть и пытался аккуратно, но не очень вышло - взял его, уткнувшись в его русый загривок… Пару часов спустя, когда, собираясь в лазарет, МакКой вышел из душа, он был впечатлен образом Чехова, нежащегося в полудреме в его постели. Ощущение, что так должно быть каждое утро, вызвало у доктора улыбку. Влажное теплое полотенце прошлось по плечу Павла, лопатке, обведя еще свежие следы рук и зубов на светлой коже. - Это можно убрать, - сказал доктор, поглаживая собственную метку на теле Чехова. - Я не хрустальный, - напомнил Павел. – Само пройдет. К тому же у тебя пара таких же… - Больше, - хмыкнул МакКой - мальчишка оказался сильнее, чем он предполагал. Чехов приподнялся на локте, мягко поцеловал губы доктора. - Это я еще сдерживался, - уточнил юноша. МакКой улыбнулся. - Спи, герой-любовник. Чехов обнял руками подушку и уткнулся в нее носом. К вечеру в каюте доктора появилось какое-то невероятное количество чужих вещей и огуречный лосьон в душе.