аrtemisia

Эмма улыбается широко и счастливо, боясь пальцами разгоряченными прикоснуться к свежим бутонам полыни, запутавшимися зелеными побегами в волосах Джейкоба. Еще вчера они намекали о собственном присутствии лишь неуверенными ростками, но сегодня, — дело, конечно, никак не в Енохе, выходящим поутру из душа в одном лишь полотенце, — большая часть соцветий обрамляет голову позолоченными ореолом влюбленного свечения. Пепельные же локоны Блум кричат лесным пожаром чернобривцев, и мир вокруг кажется таким простым, доступным и понятным, что на мгновение становится тошно. — У Эйба были такие же, — смеется девушка в миллиметре от поцелуя. Джейкоб, осторожно касаясь губами всегда горячей кожи, не знает, как сказать, что причина цветов — совсем не Эмма.

///

Каждая история любви начинается с кашля, когда первые цветы еще невзаимного чувства просыпаются семенами в легких. Лепестки откашливаются с кровью, раня горло, и Енох, оставив первый багровый след на чистой простыне после ночной борьбы с агоническими приступами удушья, совсем не рад рассмотреть в ошметках собственной плоти фиолетовый аквамарин могильника. Гордость не позволяет в истерике сообщить мисс Сапсан о внезапной, — никак, конечно, не связанной Джейкобом, — влюбленности, которая всего лишь на деле аллергия, и вынуждает молча страдать, пачкать уродливых марионеток отголосками собственной жизни и совершенно случайно за многие часы впервые вздохнуть полной грудью, когда Оливия за руку заводит в мастерскую виновника всех бед. Впрочем, именно тогда аккуратно выстроенная вселенная из жестокости, холодности смерти и междустрочного сарказма дает трещину, потому что Джейкоб утирает рукавом рубашки рот, уголки которого испачканы кровью и противной желтой кашицей из неизвестного растения. — Эмма? — глупо, зная истинную причину бледного вида, трагичных синяков под глазами и лопнувшего в глазу сосуда, спрашивает Енох, когда Джейкоб, слегка пошатнувшись, падает на грязную табуретку. — Что ж, тогда у меня для тебя плохие новости — она уже много лет зареклась более не влюбляться. Отвратительный, — слишком желанный прямо здесь сейчас Портман отвечает кривой улыбкой. Внимательный взгляд голубых глаз замирает на трех цветках могильника, собранных в примятый букет, и Енох понимает, что, хирургически точно лишив себя зеленой опухоли в горле, совершил крупную ошибку. Джейкоб хмыкает. — Ничего, я привыкший, — и мальчики синхронно заходятся в приступе кашля.

///

Утро начинается не с кофе. Утро начинается, там же и заканчиваясь, в зеркальном отражении насмешливого старинного комода с резными ножками, ведущими охоту на мизинцы окружающих. Енох смотрит на собственного двойника в серебристой глади с раздражением и почти детской обидой, выпятив вперед губу, и отказывается верить в происходящее. Цветы, украшающие обычно могильные плиты и кладбищенские ограды, опоясывают голову фиолетовым венком, особенно ярко выделяясь на фоне бледных висков. И нет ни одной удовлетворяющей причины, что способна обосновать их появление, если, конечно, не брать в расчет ту, о которой Енох отчаянно и категорично не думает. Джейкоб Портман. Енох сдается, стараясь думать рационально, и понимает уже на втором умозаключении, что пропал. Окончательно и бесповоротно еще вчера, когда чертов Джейкоб Портман на выходе из мастерской обернулся, закусил нижнюю губу и задержался на пороге ровно на столько, чтобы даже мертвым сердцам в формалине стало ясно. «Я не хочу уходить». Отвернуться тогда было действительно сложно, потому что жжение в легких только стало утихать, подарив возможность и дышать, и говорить, и незаметно улыбаться каждой новой глупости в воротник рубашки. Енох знал, — ненавидя себя, — что если не отвернуться, то мир разрушится: за взглядом последовало бы желание подняться на ноги, бесшумно закрыть дверь, прижать испуганного, похожего на олененка, Джейкоба к стене и целовать, недоверчиво каждый раз замирая у сонной артерии, чтобы, различив губами пульс, убеждаться в реальности невозможного безумия. — Ладно, — окончательно смиряется сын гробовщика, приступая к сложной задаче по сокрытию цветов прядями волос. — Я виноват сам. Злиться на растения бессмысленно.

///

— Красивые цветочки, — насмешливо доносится из глубин коридора, когда Эмма по велению мисс Сапсан исчезает на чердаке, а Джейкоб остается совсем один у панорамного окна, выглядывающего в сад. Полынь светится в полумраке пыльного помещения, и отрицать то ли комплимент, то ли издевку у мальчишки не находится смелости. Енох все равно бы ухватился за любой ответ, впился клыками чистейшей иронии, смоченной в застаревшем гротеске, и обратил происходящее в пессимистичный фарс, поэтому Джейкоб решает молчать. Он даже отворачивается к окну, отчаянно надеясь, что виновник цветения пройдет мимо и заставит фибрами презрения растения на чужой голове завянуть, но те, — Портман отчетливо наблюдает за собственной падением в размытом отражение, — увы, распускаются лишь сильнее, стоит только повелителю мертвых остановиться. По телу неспешно разбегаются мурашки, когда Енох, — руки, наверное, всегда холодные, но согреть их хочется теперь лишь сильнее, — осторожно касается пальцами запястья и явно считает пульс. Джейкоб не знает, откуда находятся силы не повернуть голову и не дотронутся носом до мертвецки бледной щеки, а потом прочертить дорожку поцелуев от скулы до уха, потому что Енох стоит слишком близко. — Полынь, — шепчет самый невероятный из странных детей, словно бы случайно касаясь губами мочки уха, — обычно оберегает от колдовства. Джейкоб набирает в легкие уйму воздуха, шумно втягивая носом запах чужой близости, — кофе, кровь и сырость земли после дождя, — и даже не пытается хоть как-то успокоится перед тем, как нерешительно добавить вычитанное в старой книге. — Полынь защищает от ведьм и прочих мифических существ, — собственный голос оборачивается измученным стоном. — Тебе не помогло, — говорит Енох перед тем, как прекратить пытку и отстраниться, словно бы ничего и никогда не происходило. Он разворачивается на пятках и уже почти скрывается в тени коридора, когда Джейкоб стряхивает с себя оцепенение, не ощущая боли в запястье, сквозь которое прорастает могильник, и бросается вперед, чтобы впервые в жизни сделать хоть что-нибудь правильно. Поцелуй выходит жалким, неуверенным и отчаянным. Следующие получаются лучше, потому что Енох заботливо берет ситуацию в собственные постоянно холодные руки, что под свитером ощущаются единственной стоящей причиной сходить с ума, ссориться с отцом и подвергать жизнь опасности. Джейкоб ощущает, что делает что-то неправильно, потому что Енох постоянно срывается на улыбку и тихое хихиканье, напоминающее хруст костей, но особо стыда не ощущает. У них полно времени, чтобы научиться.