Серебряная птица над Тихим Океаном

знаешь, билет, самолёты — всё пустяки, мы ведь все так же отчаянно далеки, поезд, вагоны, мерзко дымит вокзал, только я от себя в них не убежал.

Небо разрезал свистящий и быстрый, словно молния, самолёт. Его крылья сияли, отражая лучи весеннего солнца. Поднимаясь всё выше, он оставлял за собой пушистый дымчатый след, который постепенно рассеивался на голубом небе. Джонхан лежал на песке и следил за плавным движением самолёта. Он встречал и провожал их уже так много дней, что сам сбился со счёта, мечтая, что воспоминания и боль в его душе растают так же, как и этот белоснежный след на небе. Каждый новый гул, каждая новая искра среди облаков рождала в Джонхане надежду: а вдруг это именно он, тот самый, из которого через несколько минут, спустившись по трапу, выйдет Джису… и позвонит? Но звонков не было — телефон предательски молчал, не посылая Хану даже надоедливых смс от оператора, рекламы из магазинов и акций из кофейни за углом. Иногда Джонхан с надеждой думал, что тот просто сломался, перезагружал, ожидая, что сообщения посыплются, как только тот снова поймает сеть… Но его ждала только оглушающая тишина: «Новых входящих нет». С моря дул прохладный ветер. Он трепал волосы Хана, которые непослушными прядями падали на лицо, словно создавая помехи, как в старом тв; залезал под балахон, пробегался по коже, стараясь вызвать мурашки, заставить вздрогнуть и поёжиться — но даже он не был способен тронуть и без того замёрзшее за зиму сердце. Та, казалось, погрузила Джонхана в свои объятия как в кокон, окутывая, нежно гладя по волосам, от чего он оборачивался в надежде увидеть взгляд таких родных глаз; брала за руку, и Хан болезненно сжимал ладонь, воскрешая в памяти прикосновение чужих горячих пальцев; и словно смотрела на мир через него, его глазами — и, встречая своё отражение в зеркале по утрам, Джонхан видел свой пустой ледяной взгляд. Он сидел на пляже до самого заката, разглядывая блестящие на солнце волны, которые с нежным шелестом разбивались о прибрежные камни, а потом утягивали их за собой в море; прислушивался к крикам чаек, которые были похожи на его собственный — пронзительный, отчаянный: хотелось так же взмыть в бескрайнюю синеву небес, превращаясь в крошечную маленькую точку, а затем, со свистом разрезая воздух руками, как крыльями, броситься в пучину воды и… навсегда забыть всё то, что раздирало изнутри, что топило его, заставляя захлёбываться в собственных воспоминаниях, даже стоя на твёрдой земле.

дым сигарет ещё хуже, горчит потом, водка, мартини, виски ещё со льдом, глушат пусть, давят тупую боль, всё бы отдал, дай чистый мне лист и ноль, чтобы с него уж всякий отсчёт начать. чтобы позвать какую-нибудь на чай, ну и потом, как бывает, кино и ночь, утром — конечно, встретимся… да и прочь.

Он топил свою боль в чистом, ничем не разбавленном алкоголе, веря, что тот сотрёт его память, заставит провалиться в небытие, что позволит ему чувствовать себя свободным, живым, готовым на поступки. Он вёл себя раскованно, распутно — снимал в барах особо откровенно улыбающихся ему девиц, но вёл их не в свой собственный дом — а в мотели. Он не мог, как бы ни желал, как бы ни старался себя убедить, не мог позволить им не то чтобы засыпать, а просто лежать на той же постели, на которой когда-то грел его, Джонхана, в своих объятиях Джису. Не мог слышать их голос там, где, закрывая глаза, различал мелодичные нотки его гитары, его тихое нежное пение — бархатный, обволакивающий изнутри голос. Не мог. Он позволял им трогать, ласкать себя, касаться кожи губами, но всё это отзывалось противной ноющей болью — неправильно, неискренне, омерзительно! Джонхан позволил Джису уйти, позволил ему поверить в то, что их отношения порочные, что они — ошибка… Но ошибкой было то, что Джонхан совершал ночь за ночью, практически принуждая самого себя наслаждаться не нежными и ласковыми прикосновениями Су, а их — жадными и пустыми.

только всё так же буду тебя искать, кто бы ни занял простыни и кровать.

Джонхан даже начал курить, чтобы не чувствовать эту нежность в груди, которая возникала, едва он вспоминал строчки его любимых песен — лёгкие раздирало, он кашлял до самого хрипа, доставая из пачки всё новые и новые сигареты. Это было его решение, но действительно ли он этого желал? Действительно ли он до дрожи, до плотно сжатых пальцев мечтал именно о том, чтобы Джису собрал свои вещи и ушёл, уехал, улетел от него на самолёте, что растворился в тени облака вдалеке над Тихим океаном? Действительно ли это было то, что он хотел, просматривая время обратных рейсов, ожидая его звонков, проверяя экран своего телефона? Таким ли он видел правильное будущее, разрывая их счастливые отношения?

если бы только знал я, куда бежать, как мне обратно гордость вернуть и стать, как мне убить тоску, от которой треск в рёбрах ночами — пусть не уснуть мне без, если рядом снова/опять не ты, нечем спастись от навязчивой пустоты.

Джонхан прижимался к камням на утёсе, пряча руки в рукавах своих толстовок, скрывал голову капюшоном — он мечтал исчезнуть, мечтал стать маленьким и незаметным, чтобы затеряться от самого себя, — вот, что он получил. Только это. Джонхан винил себя за то, что стеснялся своих чувств, что отшатывался, стоило Джису наклониться к нему ближе, чтобы прошептать что-то на ухо, когда они были не одни — в толпе, на людях; за то, что шипел на него, ругался, просил не стискивать его ладонь, не приобнимать, не прижимать к себе, даже когда ему было холодно, страшно, одиноко — никто не должен был видеть, никто. Он смущался, боялся, приходил в отчаяние! Эти чувства пугали Джонхана, словно оплетая паутиной сердце. Ему казалось, что эта дорога ведёт в пропасть, в бездну из которой нет выхода — но бездной оказались часы, дни, месяцы тишины в их когда-то общей квартире, в которой он теперь остался совершенно один. Хан проводил дни, перебирая камушки пальцами, слушая шум волн и чаек и гудки проходящих мимо кораблей, лишь бы не оставаться с этой тишиной один на один, лишь бы не встречать призраков прошлого, не прислушиваться к треску половиц, к свисту чайника на кухне, к набирающейся в ванне воде — Джису не было… А Хан его ждал.

так и сиди на балконе, согнись, кури, боль так нелепа, что я к ней почти привык, каждый раз она режет тупым ножом, и я готов молиться, так тяжело.

Едва он закрывал глаза, он снова видел стоящего в дверях Джису. Тот сжимал в руках свою небольшую дорожную сумку, в которой поместилось всё, что у него было — и сердце Джонхана, — и махал ему рукой, тихо произнося слова, которые до сих пор эхом отдавались в груди Хана: «Прощай?». Джонхан не помнил, ответил ли что-то ему вообще — его сердце покрылось льдом и потухло в тот миг, когда дверь с тихим щелчком захлопнулась и он остался совершенно один. Он помнил, что сил едва хватило доползти до гостиной — даже не забраться на диван! — и, свернувшись калачиком на ковре, стискивать пальцами мягкий ворс. Пустота — вот что он почувствовал. Над головой снова раздался гул самолёта, и Джонхан открыл глаза, разглядывая бездонную небесную гладь, которую словно хирургический нож разделял белеющий инверсионный след. Джонхан нащупал в кармане уже почти пустую пачку сигарет и достал из неё одну. Он стиснул её зубами, оставляя на фильтре красноватый след от обкусанных губ. Хан никогда не курил раньше — он даже не пробовал в школе, когда все поголовно делали это, пытаясь казаться взрослыми. Но однажды утром — тем самым, почти сразу после того, как самолёт Джису взлетел в Гимпо, — Джонхан просто вышел в магазин и купил себе целый блок. «Джису ненавидел запах сигарет и злился, когда вместе с ветром этот дым залетал в квартиру…» — думал Джонхан, пытаясь нарисовать в воздухе маленькие кольца губами. У него ничего не получалось… ни с кольцами, ни с отношениями.

пусть и не верю, даже уже в себя: злостью срываюсь, давний тот день кляня — ядом проникла, ты как мой ад и смерть, я бы убил тебя, сил больше нет терпеть.

Джонхан не понимал, как всё это вообще тогда пришло ему в голову, как сорвалось с его языка — он действительно был счастлив рядом с Джису. Тот появился в его жизни совершенно внезапно: однажды утром, когда Хан как обычно вышел на работу в кафе, тот сел напротив него за барной стойкой, ослепительно улыбнулся и заговорил с ужасно глупым акцентом — Джонхан улыбался. Это был дождливый и хмурый день — конец августа, когда дождь прекращался лишь на несколько минут, чтобы потом затопить город вновь. Хон Джису, прилетевший в Сеул в свой бессрочный отпуск, принёс с собой солнце на своих губах, в своих сияющих больших глазах, выпустил его из своих тёплых ладоней. Джонхан втайне от коллег добавлял ему больше сиропа в латте, доливал молока и доставал из-под стойки печенье, а Джису смеялся и говорил, что Джонхан его спаситель. Он просил его показать город, научить пользоваться карточкой на метро, показать обменник и помочь найти гостиницу, а Джонхан привёл его в свой дом и разрешил занять половину шкафа, дал ему одну из своих любимых кружек — с улыбающимся Хэппи на круглых боках — и постелил на диване в гостиной. Джису играл ему на гитаре, пел песни — исключительно на английском, — много смеялся, рассказывал глупые истории, а Джонхан думал, что никогда не встречал более живых и настоящих людей. Он сам чувствовал, как сиял рядом с ним, словно впервые нашёл человека, с которым было так удивительно комфортно, так легко, ведь они понимали друг друга даже через языковой барьер, который с каждым днём рушился всё стремительнее. — Ты хороший учитель, — говорил Джису, а Джонхан смеялся, пряча улыбку в ладони. — Ты — мой лучший ученик, — шутил он и хмыкал — других учеников у него и не было никогда: вообще-то, как он думал, он не ладил с людьми. Их отношения развивались так же стремительно, как сменялась за окном погода. Джису смущённо приобнимал Джонхана за талию, прижимал к себе, зарываясь носом в его пушистые волосы, шептал на ухо комплименты, приятнее которых Хан в жизни никогда не слышал, и целовал — нежно и трепетно. Так, что у Джонхана подкашивались колени, что по спине бежали толпы мурашек, а сердце билось так часто, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Хан сжимал пальцами в ответ его плечи, отводил застенчивые взгляды, хихикал, но прижимался к груди Джису и слушал взволнованное биение чужого сердца, вторящего ему в такт. Это было что-то новое, волшебное, оно казалось Хану сказкой, тягучим словно маршмеллоу сном — таким же сладким и воздушным. Джонхану казалось, что он тонул в лёгких и невесомых касаниях губ Джису, когда тот целовал его на прощание перед работой и при встрече, когда едва касался его виска, целовал волосы, жмурясь и наслаждаясь запахом шампуня, — Джонхан чувствовал, что задыхается от собственной нежности. Он растворялся в их жарких поцелуях, когда Су прижимал его к себе, когда жадно касался его губ, горячо дышал ему в шею. Джонхану нравились эти долгие поцелуи на кухне, когда Джису сажал его на стол, заставляя обхватить себя ногами, и целовал так чувственно, что Хан терял всякую связь с окружающим миром. Нравились долгие тягучие поцелуи на диване в гостиной, сопровождаемые скучным фильмом на фоне, — Джису прижимал его к мягкой обивке, зарывался пальцами ему в волосы — и это была лучшая тяжесть из всех, что Джонхан когда-либо позволял на себя взваливать. Сотни фейерверков взрывались у него в сердце, и Хан думал, что сходит с ума. Но те поцелуи, что были за закрытыми дверями их спальни… Отчего-то пугали. Они никогда не заходили далеко: Джонхан останавливал Джису — ему было страшно, он чувствовал себя скованно и неловко, он действительно боялся того, к чему это вело… И это стало причиной того, что теперь он остался совершенно один, прогнав от себя самого лучшего человека из тех, которых могла послать ему судьба. Он всё разрушил сам вместо того, чтобы позволить Джису сделать этот шаг. Оборачиваясь назад, на всё, что он совершил за это время, Джонхан почувствовал себя жалким.

таю как наледь, тряпка стал и дурак. кто-то придумал, что без тебя никак, я и тебя, и его проклинаю, жгу — я без тебя действительно не могу.

С моря подул холодный ветер, принося с собой прохладу, запах водорослей и отдалённые крики чаек. Он взъерошил скрытые капюшоном волосы, пробрался под толстовку и сжал, словно ледяными пальцами, сердце Джонхана. Ему внезапно стало так непереносимо одиноко, так больно — он действительно возненавидел себя за то, каким человеком становился, за то, что он делал, за свои страхи, за свою нерешительность… За то, что совершенно не может жить без Джису, потому что с ним — всё, и улыбки, и смех, и радость каждого мгновения вместе, и нежность, и тепло, растекающееся в груди, а без него — пустота и лёд, сковывающий душу. Где-то вдалеке загудел ещё один самолёт, и Джонхан рефлекторно потянулся в карман за телефоном — ни одного звонка, сообщения, словно он умер и все о нём забыли. Хан тяжело вздохнул и посмотрел на приближающуюся точку в небе: все эти люди внутри куда-то спешат; вероятно, их кто-то ждёт и встречает… Вероятно. Джонхан снова разблокировал экран и открыл уже привычную вкладку авиарейсов: Сеул — Лос-Анджелес, ближайшие рейсы через час и через три. Джонхан внезапно подумал, что умрёт, если не сделает этот шаг самостоятельно. Что он замёрзнет здесь, на этом самом пляже, и даже припекающее весеннее солнце не сможет его спасти. Джонхан указал в поле оплаты номер своей карты и тихо поднялся с камней — это будет единственный правильный поступок за все эти месяцы, подумал он. Он заехал домой лишь для того, чтобы забрать паспорт — дома было пусто и тихо, и от этого сбежать оттуда хотелось ещё сильнее. Аэропорт же встретил его людским гулом, объявлениями и спешащими туда-сюда людьми. Они толкались, задевали Джонхана плечами, сумками, наступали ему на ноги, извинялись, а он неотрывно смотрел на табло, которое показывало ему номер окошка для регистрации — один-единственный и большой шаг, который ему надо было сделать, решение, которое ему стоило принять: готов ли он сделать его и отдать своё сердце, свои чувства в руки Джису? Готов ли он теперь посмотреть в лицо их будущему уверенно и решительно? Джонхан думал, что да. Он устал провожать самолёты в небе, устал ждать звонков, которые не поступали, устал надеяться, что кто-то решит проблемы, которые он создал себе сам. Это была только его вина, и Джонхан должен был это исправить. Подойдя к одной из стоек, он решительно протянул свой паспорт, прося место у окошка. Ожидание было мучительным: Джонхан мерил шагами аэропорт, расхаживая вокруг сидений, между магазинчиками, стараясь отвлечь себя чтением, музыкой, разглядыванием самолётов в окно, но нервное напряжение не спадало. На самом деле, это был первый раз, когда он летел куда-то на самолёте, но трясло его совершенно не от этого: он боялся, что опоздает. И, занимая своё место в огромном лайнере, Хан снова достал телефон и открыл давно молчащую переписку:

«Рейс SQ-8, 6:40 по местному времени».

Он взглянул на флажок «не прочитано» рядом с его сообщением и поставил телефон в авиарежим. Джонхан действительно нервничал, елозя на сидении, даже пристёгнутый ремнями. Всё время смотрел по сторонам, ища, за что зацепиться взглядом, и в окно, где через время видел быстро удаляющийся родной город, леса, поля, а затем — облака. Полёт должен был занять без малого одиннадцать с половиной часов, и, только сидя в салоне, Хан понял, что это будет невероятно трудно! Что он летит в неизвестность! Джонхан думал о том, что даже не знает, придёт ли Джису его встречать, но гнал эти мысли фильмами на экране переднего сиденья, музыкой, разглядыванием облаков в окне, попыткой заснуть… Ничего не выходило: хотелось сползти под кресло, сжаться в комочек и дрожать от страха, хотелось снова стать крошечным и незаметным… но возвращаться на свои нагретые весенним солнцем камни на утёсе — не хотелось. Он закрывал глаза и представлял лицо Джису. Каким оно будет? Обрадуется ли он приезду Хана, если всё же придёт? Будет ли он зол? Или, может быть, он будет грустным, что Джонхан не приходил так долго? А если он опоздает? А если опоздал сам Джонхан: вдруг у Джису есть кто-то более решительный, кто теперь занимает его, Джонхана, место, прижимается к мягкому и тёплому боку, кладёт голову на плечо? Что, если Джису счастлив с кем-то другим? Сердце в груди снова болезненно сжалось, и из глаз внезапно потекли слёзы — Джонхану стало действительно страшно, что он мог опоздать, ожидая невероятного от человека, которого сам оттолкнул. Джису имел право не писать ему, не звонить и не прийти его встречать в шесть с половиной часов утра в чёртовом аэропорту… И Джонхан это знал.

как бы ни падал, как бы ни путал след, где бы на свете я ни искал ответ, даже если обман всё и если ложь, город любви — это город, где ты живёшь.

Джонхан проваливался в дрёму, просыпался, глядел на часы, в окно, где в свете Луны внизу поблёскивала водная гладь, и снова нервничал, нервничал, нервничал. Это безумие: отправиться в другую страну вот так вот, приняв решение за долю секунды! Джонхан сошёл с ума от своей тоски, и Джису определённо точно убьёт его… Если Джонхан доживёт медленно сокращающиеся часы. И снова фильмы, музыка, окно, разглядывание спящих соседей. Пару раз приносили еду, которая не лезла в горло. От нервного напряжения Джонхан то и дело вставал в туалет, пытался успокоиться, прогуливаясь по салону, снова садился, читал журналы и газеты, засунутые в кармашек переднего сиденья, снова смотрел фильмы, в окно. «Когда уже, Господи, мы приземлился?» — кричало всё внутри него, натягивая нервы, как струну… И когда шасси наконец стукнулись о посадочную полосу, Джонхану показалось, что он разрывается на части. Он дрожащими пальцами пытался расстегнуть ремень, который никак не поддавался, цеплялся за чужие кресла, когда ноги не хотели его слушаться и дрожали, стоило ему сделать шаги в сторону выхода. Он никогда раньше ещё не нервничал так, и всё из-за чертового Хон Джису, который даже не известно ждёт ли его вообще! — это заставляло кровь внутри кипеть ещё сильнее. Он дрожал, стискивая пальцы в кулаки: ногти больно впивались в кожу, возвращая его на какое-то время в реальность. Паспортный контроль — километровая очередь: вопросы, печать визы, и вот он — зелёный коридор. Всё это тянулось, на самом деле, целую вечность, заставляя Джонхана изнывать в нетерпении и дрожать от волнения ещё больше, хотя куда ещё? Когда Джонхан посмотрел на открывающиеся и закрывающиеся впереди двери, его сердце замерло. Он понимал, что пути назад у него, вероятно, уже нет… И ему казалось, что он перестал дышать, а ноги, делающие неуверенные шаги вперёд, совсем не гнулись. За дверьми было людно. Все спешили кто куда, проносились мимо него, окрикивали друг друга, своих близких в толпе, а для Джонхана всё это слилось в одно большое цветное пятно… И ему казалось, что ещё секунда — и он просто грохнется в обморок прямо здесь. «Его же здесь нет?» — крутилась единственная мысль в голове, когда поверх чужих голов он пытался разглядеть хоть что-нибудь. Сердце вольной птицей трепыхалось в его груди, как в клетке. И внезапно взгляд скользнул по знакомой улыбке. Секунда — чтобы проморгаться, зажмуриться и посмотреть ещё раз. Джису стоял там, среди этой толпы, и улыбался ему. Не кому-то другому, а ему, Джонхану! Воздух внезапно снова наполнил лёгкие, когда Джонхан сделал неуверенный шаг навстречу, затем ещё один и ещё и бросился бегом в тёплые руки, который тут же прижали его к себе. «Он здесь, он здесь, он здесь!» — бешено стучало в груди его сердце, а Джонхан тем временем сжимал вспотевшими пальцами чужую куртку, перебирал мягкие пушистые волосы и вдыхал знакомый запах — от Джису пахло домом. — Прости меня, — на выдохе, сорвалось с губ Джонхана, а Су отстранился и посмотрел прямо в его глаза. Хон не выглядел злым, расстроенным или разочарованным — его глаза счастливо сияли, он улыбался каждой клеточкой своего лица, и от этого в груди Джонхана растекалось такое давно забытое им ощущение тепла и спокойствия. Вместо ответа Джису приблизился к его лицу и поцеловал. Джонхан вспыхнул изнутри фейерверками, бабочками, полярным сиянием и всепоглощающей нежностью. Стоя там, посреди аэропорта, полного людей, что проходили мимо них, и целуясь так чувственно, что подкашивались ноги, Джонхан медленно осознавал, что больше ничего на свете не боится, кроме как потерять Джису. Он обвивал его шею руками, прижимал к себе и клялся, что больше никогда-никогда не сделает шагов назад. — Я люблю тебя, — шептал в его губы Джису, — и теперь, когда ты здесь, я не смогу дать тебе снова исчезнуть. Джонхан растворялся в его объятиях и губах, а сердце в груди таяло и распускалось новыми бутонами. Он там, где должен быть — рядом с тем, кого любит, — и теперь он действительно в этом уверен. — Я тебя тоже, — произнёс Джонхан и получил в ответ новый поцелуй. Он принял правильное решение.