У меня всё

      Йен сидит, упёршись локтями в колени, и смотрит в никуда. Дышит еле-еле и поверхностно: знает, что стоит только сделать более глубокий вдох – и его к чертям удавит очередным ударом сердца. Вскроет гортань, вывернет кадык наизнанку и оставит в бессилии скрести ногтями землю.       Он переводит взгляд на руки и медленно сжимает их в кулаки. Кожа на костяшках натягивается, и зажившие было ссадины снова лопаются. Поверх бордовых корок выступают капли полупрозрачной алой крови, и он с силой стирает их ладонью. Их место тут же занимают другие: мгновенно расползаются по ржавым полосам на пальцах. Кулак жжёт, но слишком слабо, а Йен – наркоман физических ощущений. И он бьёт по деревянному ящику, на котором сидит, оставляя пятна на старых досках, бьёт ещё и ещё, пока в голове не прекращает наяривать похоронный марш.       От эмоций всё ещё трясёт, и он не понимает, что с этим делать. То есть нет, он понимает, он прекрасно знает, что ему нужно. Что ему нужно и чего больше нет!       Йен срывается с места и, резко развернувшись, изо всех сил пинает ящик. Тот отлетает в сторону, а Йен подбегает и крушит, крушит его ногами. Обломки досок задирают джинсы, царапают голени, а он ухмыляется. Разбивает корпус второй ногой, освобождая застрявшую, и продолжает громить, а дрожь только усиливается – теперь и внутри всё трясётся.       Припадок с погружением в болезнь Паркинсона, мать его.       Йен вытирает нос разбитой рукой и лишь потом запоздало соображает, что наверняка размазал кровь. Надо зайти в магазин и умыться перед возвращением домой, чтобы Фи не задавала вопросов.       Йен думает о Фи, которая переживает за них и которой не хочется давать нового повода.       Йен думает о Микки, который попал бы в колонию, если бы убил Фрэнка.       Кто-нибудь может хоть раз подумать о Йене? Хотя бы один блядский раз? Или это месть за Карен, которую он демонстративно при Липе иначе как шалавой и не называл? Только давно ли констатация факта стала оскорблением? Её имела во все дыры добрая половина гетто. Но получи и распишись: Лип собирается позаботиться о её ребёнке, который с вероятностью примерно восемьсот процентов не его, и ушёл из дома, а ты пытаешься физической болью заглушить эмоциональную, потому что Микки решил, что с него хватит.       Он так и сказал: «У меня всё». А потом, будто желая добить, повторил ещё дважды слово «всё», ткнув пальцем попеременно в магазин и Йена.       У него всё.       Йена никто не спросил. А ему не хватило то ли опыта, то ли мозгов сказать хоть что-то, он слишком растерялся, и его собственный беспомощный голос стучит сейчас в голове, пульсирует. «Я не могу... Я не могу... Ты же знаешь... Я не хочу, чтобы ты...» – что он там мямлил? Что он пытался сказать и почему не договорил?       «Ты думаешь, мы как парень и его подружка?»       «Ты для меня – просто горячие губы, только и всего».       Йена скручивает изнутри, когда он вспоминает эти слова, и как бы он хотел их забыть, только они выжжены на коре мозга и горят огнём. Аккурат под огромной стрелкой, какие на трассах указывают на дешёвые мотели. «Йен, вот тут, в этой части твоего мозга эта язвительно выплюнутая реплика останется навек, чтобы ты точно её никогда не забыл».       Йен не понимает одного: а чего он ждал? Чего он, мать его, ждал от простого перепиха? И от Микки, который понятия не имеет, насколько короткая память у Фрэнка – короткая память, дополненная тонной нездорового похуизма.       Йен упирается ладонями в колени и мотает гудящей головой. Он понятия не имеет, что делать с этим переизбытком эмоций, и ему страшно, до чёртиков страшно, потому что в прошлый раз – когда заявилась Моника – он ломанул к Микки.       Блядство.       Он всю жизнь утопал в своих эмоциях, понятия не имея, куда их деть и что с ними делать. Запирался в туалете с журналом и сбрасывал напряжение так, как умел. Потом появился Кэш, и стало проще. Йен довольно долго думал, что он его, наверное, даже любит – до секса с Микки. Он впервые в жизни тогда вколачивался в того, кто пятью минутами раньше месил его кулаками. Впервые в жизни эмоции разорвались в голове с мощностью ядерного взрыва, и их не стало.       Полная тишина в голове, алые круги перед глазами, саднящая скула и татуированная рука, вцепившаяся в серую наволочку. Микки сипло дышал, а на его шее часто билась вена: почему-то именно за это цеплялся Йен, когда ему сорвало предохранители.       Их срывало каждый раз, но вслед за этим вытлевали эмоции, а Микки не жаловался. У него было одно правило: никаких поцелуев, которое Йен, конечно, недопонимал, но выполнял беспрекословно. Даже несмотря на то, что со временем стало тяжелее. Просто втрахать Микки в стальную витрину стало недостаточно, появился тактильный голод: безэмоциональная тишина стала ощущаться пустотой, которую хотелось наполнить хоть чем-то. Йен наполнял осторожными прикосновениями: накрыть руку, провести носом за ухом.       Микки молчал.       И вот теперь Йен – просто горячие губы.       И он даже поверил этому, хотя тревожная сирена раскалывала черепную коробку на части. Что за сирена? Ему собственные эмоции девать некуда, дрочка на журналы перестала помогать ещё с год назад, и он почему-то думает, что у Микки так же. Что он чувствует то же самое.       «Я собираюсь убить твоего отца, и мне не нужно ничьё одобрение, твоё в том числе».       Горло царапает криком, который Йен проглатывает. Вместо вопля падает на колени и принимается сосредоточенно, ритмично разбивать руку в мясо. Это абсолютно ничего не даёт, потому что не будет секса, который сожрёт всё напряжение, но Йен убеждает себя, что через десять ударов станет легче.       Через двадцать.       Через тридцать, может быть.       Сука!       Он откидывается на землю и с силой ударяет кулаками по земле.       Лучше бы Микки убил Фрэнка, лучше бы убил. Лучше бы Йен, выждав для верности с полгода, таскался к Микки в колонию и говорил, что скучает, сквозь стекло. Лучше бы так, чем знать, что его арестовали не за убийство, а за то, что ударил полицейского. Неподалёку от «Алиби». Йен узнал об этом пару часов назад и с тех пор ненавидит себя за то, что способен сложить два и два.       Фрэнк был вчера в «Алиби». И Микки околачивался рядом из-за него. Чтобы убить его, а не вмазать по морде полицейскому!       Слабо поверить в то, что Микки Милкович не сумел убить человека?       Слабо.       Не слабо поверить в то, что Микки не сумел убить отца Йена.       Йен бьётся затылком о землю – не сильно, но ощутимо – и морщится. Он знает слишком много информации, с которой сделать не может абсолютно ничего. Всегда здравый Йен Галлагер, голос разума – что для семьи, что для Микки. Он раскладывает всё по полочкам, и тоску, которая накрывает его чёрным облаком, может, наверное, не то что увидеть кто угодно, а даже потрогать.       Ему снова страшно, потому что он понятия не имеет, что будет дальше. И ещё страшнее – потому что он ничего не может сделать со своим страхом.       У Микки всё? Правда?       А у Йена?