Произошедшее за 30 лет

      Чёртик открыл рот и ответил на слова черношёрстного: -Ты правда отпускаешь меня? — смотря на черепицы крыши, спросил рогатик. -Конечно. Я… просто не хочу, чтобы ты оставался здесь в неволе, — волк опустил ушки, потому что не знал, что ещё можно сказать, встал и ушёл обратно, оставляя друга одного в раздумьях.       Что-то упало с глухим стуком на черепичину и блеснуло на фоне ещё горящего солнца. Демон встал и, чуть не споткнувшись, побежал вниз, то и дело зовя друга.       Он обежал все студии звукозаписи, все комнаты аниматоров и кабинеты и наконец-то дошёл до места, которое с ним делил беломордый волк, что являлся пастухом довольно крупного стада певиц. Тот сидел в углу, изредка вздрагивал от всхлипов и тихо скулил. -Борис… — слова, словно гром посреди тишины прорезали тишину, в которой присутствовала печаль Бориса, он и не заметил, как скрипнула дверь. -Борис, я не хочу уходить, — Бэнджамин прятал своё полное слезами лицо за дверью. -Я не хочу оставлять тебя или Генри. Я просто, — всхлип, — не хочу.       Кларнетист медленно встал и, поджав уши, подошёл к низкому. Волк вёл себя как провинившаяся собака, что не смогла поймать добычу или разбила случайно вазу, он лёг, поджав все четыре лапы, и поднял взгляд на белолицего. -Дурак, — черныш сел на колени, поднял слегка дрожащую голову друга и прижал к себе, обнимая. -Ну зачем ты.? А если бы Он тебя заметил? — в ответ музыкант лишь проскулил виновато, выпрямил задние лапы и разлёгся на полу. Демон, утерев слёзы, уложил голову Бориса себе на колени, облокотился спиной о дверной косяк и стал поглаживать голову пастуха.       Черношёрстный перестал скулить и уже мирно сопел, как и сам демон. Сейчас глубокая ночь, полнолуние. Луна, словно пастух, смотрит за своими белоснежными овцами-звёздами, но не в силах противостоять тёмным волкам-тучам, которых сегодня нет. Этой ночь не будут услышаны лесом слова о двух чертятах, что проводят третьего. Он не расступится перед Третьим и не раскроет тех Двоих, что всегда его ждут, не смотря ни на что. Трава ещё шелестит, но по ней не пройдут чьи-то ноги, обутые в чёрные ботинки. Никто не выйдет из леса, чтобы, смотря на город, выглядеть волка, что воет, но не на луну-красу, а на боль в сердце, что была и при первом расставании с родным и близким…       На крышу не будут выходить мультяшки, высматривая кого-то и слушая скорбный вой пастуха. Не будут жаловаться люди, что живут рядом, на то, что мешает спать чья-то собака и будут мирно почивать в своих спальнях.       Но будут скорбеть мать да два сводных брата. Они будут скучать по младшему, что всегда веселил их неуклюжими танцами без музыкального сопровождения. Он был родным для этой троицы, что ждёт его по сей день и верит в то, что он жив. «Братья» бегают с одного конца леса в другой, но лишь бы услышать заветную фразу и встретить третьего, обнять, прижать к себе и не отпускать. Но этого никогда не случится…       Солнечные лучики так и просились войти в комнаты через заколоченные окна, что у них вышло, но теплыши были столь малы, что не смогли пробудить единственных обитателей этого здания. Утреннее светило уже пробудило пташек, что весело щебетали на улице, трудолюбивые насекомые уже бегали на полях и в лесу, делая свою работу. Цветы охотно раскрывали свои бутоны перед пчёлами, бабочками, шмелями и другими опылителями, делясь своим сладким нектаром.       Щелчок открывшейся двери моментально пробудил Борю, тот поднял голову и выжидающе смотрел в коридор, словно под гипнозом, но потом опомнился и убежал на холст, оставляя Бэнджи дальше спать.       В коридоре засветился знакомый нам Джо, что уже подошёл к чертю и легонько ткнул того носком своего ботинка. Никакой реакции. Ещё попытка. Черноглазый что-то пробубнил, помотал головой и посмотрел на того, кто его соизволил разбудить столь рано, что заставило его вздрогнуть и застыть, сжавшись в комок. -Прости, — Джоуи говорил это как-то безразлично, не выражая никаких эмоций, с пустым взглядом… Это всё, что он хотел? Танцор сидел в непонимании. Этот человек, который часто бранил его, кричал на него, давал пощёчины несколько лет сейчас извинился? У него проснулась совесть? Слишком много вопросов…       Творец шёл дальше по коридору к своему кабинету. На душе ему было всё ещё совестно. Эта зависть столько ела его и слепила тьмой, что он не замечал, как становился одиноким опять и начинал разговаривать с воображаемым другом детства. Именно этот друг и смог уговорить нашего злюку образумиться и не потонуть в черноте зависти. Он извинился. Пусть и не так, как должен был, ведь в последний раз он извинялся, когда… эх, даже он не помнит, когда точно. Топот чьих-то ног по деревянному полу заставляет Джо обернуться.       Перед ним остановился Бэнди, который держал серьёзное личико, которое так и хотело смениться на другое, весёлое или грустное, Джоуи не понял. -Я тебя прощаю, — бучась, чёртик отвернулся, держа в замке руки за спиной, Создатель собирался продолжить свой путь, как к нему подбежали со спины и в прыжке обняли. -Генри всегда говорил, что ты на самом деле добрый, — и сжал крепче в объятиях.       Творец взял низкого на руки и улыбнулся, а черныш в ответ. Потом, дойдя с ношей на руках до кабинета, Джо дал Бэнджи свой альбом и карандаш, дабы тот занялся делом и не мешал в работе. Сегодня всё изменилось. Не было криков, ругательств, синяков… Было успокаивающее молчание, приятное шарканье карандаша о бумагу и улыбки.       Джоуи был прощён, а Бэнди был освобождён от оков.