С широко закрытыми глазами

In a garden full of roses My hands, tied behind me My cousin was working miracles I wondered if he'd find me The moon was turned toward me Like a platter made of gold My death, it almost bored me So often was it told And I cried `Mercy' I cried mercy on me Nick Cave “Mercy”*

Тонкое звякание с силой брошенной о каменный пол заколки свидетельствует о том, что Интегра учится смиряться с неизбежностью определённых фактов. Например, что нельзя заколкой из гнущегося мягкого металла открыть добротный стальной замок кандалов, сковывающих запястья и предплечья Уолтера (не исключено, что из холодного железа, Уолтер не отказал бы ирландским вампирам в суеверности). Даже если бы Интегра умела открывать замки заколкой. Уолтер, впрочем, тоже не умеет и не может помочь ей дельным советом. Не в обыкновении его извечного врага, нежити, брать пленных. Но хотя за сегодняшний вечер Уолтер раз уже успел счесть себя мёртвым, на посмертие то, что с ним происходит, никак не тянет. Здесь, в старинном городишке, а ныне — пригороде Дублина, Интегра договорилась о встрече с представителями католической церкви. Вместо католиков, однако, прямо на вертолётной площадке их встретили вампиры. Уолтер слишком поздно заметил, как местный работник со странно отсутствующим выражением лица прилепил к брюху вертолёта взрывное устройство. Оставалось только, ухватив Интегру, метнуться за ближайшее укрытие, прижать шестнадцатилетнюю начальницу к земле и напрячься, готовясь к тому, что взрыв и волна жара оглушат его, но нельзя будет пропустить ни единого летящего в их сторону обломка. А может, и чего похуже... «Что похуже» не преминуло выскочить аккурат в момент взрыва, ускользнуть от первого замаха нитей, напороться на второй. Выстрел Интегры не достиг цели — следующего нападающего, зато послужил не лишним предупреждением Уолтеру. Третий нападающий вклинился между ними, прикинув, видимо, что Интегра не станет стрелять, боясь попасть в дворецкого, — серебряная пуля прошла сквозь сердце, посвистывающие вокруг Уолтера нити отбили пулю. Эту комбинацию Интегра не без опасения, но усвоила. «Меня вам не задеть», — неизменно заверял её Уолтер. Тем не менее, противники оказались тоже не вчера обращёнными; и со всей проклятой Ирландии они, что ли, такой массой сюда собрались? Один вампир поопытнее извернулся-таки, сбил Уолтера с ног, пришпилил к асфальту каблуком левую кисть. Уолтер успел движением одних пальцев обвить голень нитями — быстрый противник отпрянул в последний момент, выскочил из петли, отделавшись распоротым сапогом и срезанной полоской кожи. Но прочие уже наскочили, не давая подняться, избивая. Били жёстко и продуманно, успев и выместить злобу, несколькими мощными пинками сломать кости, и раздробить окровавленным сапогом кисть, и прицельным ударом лишить сознания. «Убили», — решил Уолтер в последний осмысленный момент под испуганный оклик Интегры... «Ещё не убили», — пришлось признать, придя в себя от боли в избитом теле, в выкрученных до предела, сцепленных за спиной руках, за которые Уолтер был надёжно прикован к массивному каменному столбу посреди тесного каземата. Стылый холод от камня прокрадывался до самого сердца, но Уолтера грызло сомнение, что умереть от простуды ему не дадут. Жаль, шутка не годилась для того, чтобы подбодрить запертую вместе с ним взбудораженную Интегру. — Вы не ранены, сэр Интегра? — Нет. Меня они не тронули. Почти не тронули, — Уолтер искренне надеялся, что «почти» означает только распухшую от удара скулу и погнутую оправу очков. — Я уж было испугалась, что ты так и не очнёшься. — Жаль, что наши гостеприимные хозяева испугались противоположного, — пробормотал Уолтер, кривясь от боли и здоровой рукой на ощупь изучая добротные широкие кандалы. Проклятие, это не стандартные полицейские наручники, выскользнуть из которых — пара пустяков. — Где-нибудь на полу, случайно, не видно моего монокля? Не поинтересоваться было бы глупо, однако, судя по ноющей ссадине на мочке, там, где надёжно крепилась клипса, монокль его свалился не случайно, и было бы слишком большой удачей, если бы он валялся где-то неподалёку. По окружности стёклышка, под оправой, был обмотан небольшой отрезок металлической нити на самый крайний случай. А ремень и ботинки с запасными мотками проволоки в таком случае и подавно догадались снять... Кровососы явно хорошо знали, с кем имеют дело. — Никакого уважения к подслеповатой старости. И вот теперь потерявшая последнюю надежду вскрыть замок кандалов Интегра, нехарактерно взбудораженная, мечется между тесных, давящих стен каземата, бьёт кулаком то по двери, то по обдирающему кожу камню, голос выдаёт подступающие, из последних сил сдерживаемые слёзы. Уолтер хмурится. Стоило бы напомнить леди о самообладании в критической ситуации. Нельзя всё же исключить, что её ещё ждёт долгое будущее, в котором этот навык пригодится. — Сколько времени мы уже здесь? — Час, может, дольше. Значит, меньше, прикидывает Уолтер. Интегра явно не в состоянии следить за временем; будь она в одиночестве, решила бы, что уже прошло полночи. Скверно. Из «Хеллсинга», если не получат в установленный срок сигнал, вышлют вертолёт с поддержкой, и на месте Алукард быстро разыщет хозяйку. Если только им двоим удастся протянуть достаточно долго. — Сэр Интегра, не стоит так волноваться. Если нас не убили сразу, есть шанс, что они дотянут до прибытия Алукарда. Резко развернувшись, чуть не хлестнув Уолтера по лицу взметнувшейся широкой юбкой, Интегра присаживается напротив и упавшим голосом выдавливает из себя признание: — Они хотят обратить меня. О Господи. «Это крайне неприятно», — должен был бы сказать Уолтер в духе сдержанного английского дворецкого, но он-то прекрасно понимает, что в глазах Интегры это полная катастрофа. — Я расслышала, что они всего лишь ждут какого-то «почётного гостя», и тогда... — Интегра мотает головой, не желая повторно упоминать перспективу, которой страшится, как ничего другого. Но всё-таки она выплёскивает страшные слова, а с ними и большую часть страха, мешающего ясно мыслить. — Они сделают меня вампиром, Уолтер. Я не могу им позволить этого, понимаешь? — Безусловно, — отзывается Уолтер. У Хеллсингов отвращение к нежити, кажется, не только в воспитании, но и в крови, пропитывает их до мозга костей, до кончиков длинных волос. Он в очередной раз пытается найти зазор, высвободить здоровую руку. Эти мрази весьма удивились бы, выяснив, сколько вполне безобидных предметов можно превратить в оружие. Но кто-то из них явно неплохо об этом догадывался... — Но у них хватает глупости тянуть время и, судя по всему, достанет оной устроить показательный спектакль. Алукард успеет не только добраться сюда, но и пройти это единственное в Ирландии змеиное гнездо вдоль и поперёк. — У них хватило ума разведать о нашем прибытии и устроить засаду. Не исключено, что и для «Хеллсинга» они подготовили какую-нибудь диверсию. Нет, на своевременное спасение полагаться нельзя. Уолтеру нечем крыть. Успокаивать Интегру и дальше зыбкими утешительными спекуляциями — лишь проявлять неуважение к ней и к себе. — Не отчаиватесь, — напоминает ей он. — И не сдавайтесь. Интегра с мрачной решимостью вскидывает подбородок. — Я не сдаюсь... Шаги и голоса за дверью прерывают их разговор. Смутно различимое из-за падающего сзади света бледное лицо заслоняет зарешёченное дверное оконце. Уолтер не может спрятать Интегру за спину, заслонить, но она сама подаётся ближе, чтобы скороговоркой выдохнуть почти в лицо: — Ты убьёшь меня прежде них? Вопрос простреливает по нервам электрическим разрядом, нужные мышцы напрягаются в предвкушении. Хоть прямо сейчас, она достаточно удобно сидит. Можно точным, по-змеиному молниеносным ударом носка в грудь остановить сердце. Или выбить шейные позвонки, если Интегра отвернётся — удар в горло тоже смертелен, но смерть будет слишком мучительной. Будь там за дверью не нежить, а люди, Уолтер просто велел бы леди держаться подальше, и пускай бы они только приблизились... Скудный свет вновь вползает сквозь оконце в каземат, твари, удостоверившись, что пленники на месте, удаляются. — Уолтер? — переспрашивает Интегра почти строго, и только тогда он понимает, что не ответил на её вопрос. О смерти он не привык разговаривать. Несостоявшаяся смерть Интегры ещё слишком чётко отпечатана в нём, вытекает из расслабляющихся мышц отравой фрустрации и мутит горьким бессилием. Приносить смерть — яркий и пустой дар. Уолтер не задумываясь может сейчас убить Интегру, но всех его сил недостаточно, чтобы её спасти. От обращения. От долгой, изощрённой мести врагов рода человеческого. — Нет, сэр Интегра, — с несвойственной в общении с ней категоричностью отвечает всё же он. — Пока есть хоть малейший шанс на благополучный исход — нет. Интегра с силой закусывает губу. Она знает, что должна настоять на своём, — но в то же время ей отчаянно хочется жить. Уолтеру знакома эта неутолимая жажда жизни по её отцу, на этой же жажде Интегра держалась три дня, пока не добралась до подвала Алукарда, — и эта же тяга к жизни, возможно, остановила уже одного убийцу, обожгла горло иссохшего за двадцать лет чудовища, не позволила ему в слепом голоде наброситься на первую подвернувшуюся жертву. — Просто так умереть — это тоже сдаться. Интегра сидит, поджав под себя ноги, напряжённо-прямая, пытаясь противостоять внутреннему инстинкту самосохранения и убедительному голосу извне. — Я не могу позволить им сделать со мной этого. Уолтер, дело не только в моём посмертии или в спасении моей души — в обмен на проклятие твоей, — Уолтеру стоит усилия сохранить спокойное выражение лица. Уж о чём, а о душе своей он давно не задумывался. — Если они обратят меня, то тварь, которая будет моим хозяином, может получить власть над Алукардом. Упоминание об Алукарде — как пощёчина. Будь на его месте Алукард, Интегре бы сейчас никакой опасности не грозило. — Мне будет совсем не на кого положиться потом, — едва не умоляет она и осекается. Должно быть, спохватывается, что не слишком вежливо напоминать Уолтеру о том, что у него-то вряд ли намечается какое бы то ни было «потом». — Прости. Господи, если бы хоть я одна попала в этот переплёт, а не ты и остальные... Уолтер до её слов и не вспоминал про остальных их коллег, не задумывался тем более, что произошло с представителями католиков, и, как ни прискорбно, судьба ни тех, ни других его в настоящий момент не волнует. — Не корите себя, сэр Интегра. Вашей вины здесь меньше, чем вы готовы на себя принять. Не хочется напрямую заявить ей, что сочти он или кто-то из причастных высокопоставленных лиц идею о переговорах на чужой территории достаточно рискованной, никто бы не дал хода плану шестнадцатилетней девочки. Нет, лучше оставить ей груз вины, чем ощущение собственной несостоятельности как руководителя. Первое ей будет полезнее... если повезёт. Уолтер невольно задумывается, какие у нежити планы на него. Заставить его наблюдать, как подвергают наихудшим унижениям, ломают главу «Хеллсинга»? Или, если повезёт, наоборот, Интегре вначале придётся следить за тем, что бывает с людьми, дерзнувшими поднять руку на превосходящего хищника? Если они устроят этот спектакль до обращения, удастся выиграть время до появления Алукарда. Можно попытаться что-то выкинуть, затянуть действие... Стоит ли полагаться на этот мизерный шанс? Уолтер слишком хорошо представляет себе, на что в случае провала обрекает Интегру. — Есть, конечно, ещё один широко известный способ уберечься от обращения. Интегра произносит эти слова с нарочитой насмешкой, будто надеясь обратить предложение в шутку, если Уолтер сочтёт его совершенно неподобающим. Возможно, она полагает, будто именно поэтому он и не предлагает достаточно очевидного выхода сам. А у него, честно говоря, совершенно вылетел из головы сей банальный факт, как от углубившегося в тонкости специалиста порой ускользают слишком давно вызубренные основы дела. Или потому что мысль об убийстве Интегры Хеллсинг ему допустить легче, чем мысль о лишении её девственности. Чести, как говорили раньше; что-то есть в этой устаревшей чуши. — Я... — Интегра мнётся, держась вне поля зрения Уолтера. И глядит наверняка в пол или на стену — куда угодно, только не на него. — Насколько я понимаю, недостаточно будет, если я... просто порву себя пальцами, — последние слова она протараторивает. — Нет, увы, — тихо отвечает Уолтер. Ответ ей известен не хуже него. Она читала о гипотетических гормональных перестройках после первого сексуального опыта, спекуляции на тему, что считать дефлорацией, а что нет, и почему это так радикально влияет на возможность обращения. — Тогда, боюсь, в настоящий момент мне больше не к кому другому обратиться. Просьба лишить её жизни Интегре тоже далась намного легче. Её можно понять: обстоятельства не самые подходящие для сексуальных фантазий и с мужчиной её грёз, кем бы тот ни был. Что уж говорить о годящемся ей в деды слуге, знающем её с колыбели; может, даже, с точки зрения Интегры, испытывающем к ней отчасти отцовские чувства — хотя здесь она ошиблась бы, для этого Уолтеру пришлось бы набраться самоуверенности вообразить себя Артуром Хеллсингом. Решаться надо, не теряя времени, иначе появление нежити вынудит его осуществить их первый, самый радикальный план. Но Уолтер медлит с ответом, боясь добавить в букет сомнений Интегры ещё и подозрительно поспешное согласие, замутить её мнение о нём образом старика, пускающего слюни на невинную шестнадцатилетнюю девушку. Пускай это мнение вместе с ней не проживёт и суток. Кое в чём она разительно отличается от отца. Артур всегда жил так, будто каждый день может стать последним. Интегра даже в день, который грозит стать последним, держится так, думает так, будто дальше — целая жизнь, через которую потянутся последствия совершённых сегодня поступков, и заражает окружающих этим настроем. — О, — вырывается вдруг у Интегры. — Уолтер, извини ради Бога. Я не подумала о твоём... возрасте. Я просто... не привыкла... — смущение путает ей речь, и Интегра умолкает, явно сгорая от стыда. — Нет, не беспокойтесь, пожалуйста. Мой возраст здесь никоим образом не проблема. Уолтер не уверен, что потянуло его за язык. Хочется надеяться, что не оскорблённое дурацкое мужское самолюбие, а нежелание отягощать Интегру чувством вины ещё и за эту якобы бестактность. — Значит, тогда... Интегра почти стремительно, нетерпеливо выскальзывает у него из-за спины, присаживается на корточки и снова осекается, отводя глаза, — не исключено, думает Уолтер, что тоже опасаясь, как бы он не понял её поспешность превратно, приняв за легкомыслие. Пускай тоже на несколько часов... Несколько часов, которых для неё никто не отменял. — Вы же понимаете, — напоминает ей, им обоим Уолтер, — что так убережётесь только от обращения в вампира. Не от всего остального, чему вас могут подвергнуть — а сорвав их планы, мы не на шутку их разозлим. Интегра заметно вздрагивает. Но не отступает. — Ты знаешь, что сейчас самое главное. Остальное я готова... взять на себя. Я видела достаточно жертв вампирских оргий, — вызывающе бросает она, со злостью поджимает губы. Недостаточно, хочет оспорить Уолтер с подступающим страхом. Не готова. Но не отступится, не откажется от заведомой провокации, даже если он в красках перескажет ей самые тошнотворные виденные им сцены. Испугается сильнее, но не отступится; упорство, невыносимое порой — тоже фамильная черта. То, что Интегре кажется меньшим злом, Уолтеру предствляется теперь бессмыслицей. У него нет иного выхода, кроме как быстро и милосердно убить её, невинную или лишённую возможности обращения, если Алукард не успеет явиться на помощь. Убийство более действенно и менее неподобающе. Вот только сказать в лицо Интегре: «Пожалуй, мне всё-таки лучше вас убить», — отчего-то представляется то ли безумием, то ли трусостью. — В таком случае, осуществление вашего плана вам, к сожалению, придётся взять большей частью на себя, — Уолтер пытается виновато пожать плечами и с недовольством ощущает, как от простого неловкого движения избитое тело живо напоминает, что он не только несвободен, но и не в лучшей форме. — Видите ли, будь у меня свободны руки... — Придётся справиться, — Интегра выдавливает улыбку, не хуже него самого понимая, что его рукам они подыскали бы более достойное применение. Её собственная рука первым невольным движением хватается за ворот блузки, словно в порыве удержать полы вместе против посягательств насильника; неохотно разжав пальцы, Интегра беспокойно теребит пуговицу в попытке расстегнуть её. Мысль о том, что им предстоит сделать, и так не укладывается в голове; но мысль о том, что обнажённая, безупречно сложенная Интегра будет насаживаться на его член, томно прогибаясь в пояснице, обдавая парным запахом женского тела, что в таком виде её застанут нагрянувшие похитители, — эта мысль до боли обжигает сознание своей недопустимостью. — Сэр Интегра. Ещё более смуглой на фоне белоснежной блузки кажущаяся рука замирает, прижимается к груди, будто Уолтер напугал юную леди, застигнув её за чем-то неприличным. Ему стоит усилий говорить спокойно, а не выпалить скороговоркой, как случается с ней. — Это, право, лишнее. Не снимайте больше самого необходимого. Интегра опускает глаза, нервно переплетает пальцы. — Конечно, просто не подумала. Я никогда этого не делала... само собой разумеется. У Уолтера пересыхает в горле. Им обоим, наверное, было бы легче, если бы он молча сделал всё сам, и потом — если бы они дождались этого «потом» — можно было бы точно так же обходить случившееся молчанием. Как ни в чём не бывало давать ей указания, что, куда и как? Господи, должна же она сама иметь хоть какое-то понятие! Не девятнадцатый век на дворе, и даже не сороковые. Эти все журналы для подростков полны отвратительных писем вроде: «Мне четырнадцать, ему шестнадцать, я не могу удовлетворить своего партнёра...». «Мне шестнадцать, ему шестьдесят три...» — Главное, не волнуйтесь. Мы оба понимаем, что это — необходимая мера, только и всего. В ваших действиях нет ничего постыдного. Не подумайте, пожалуйста, будто после сегодняшнего я стану относиться к вам... менее уважительно. Интегра почти беззвучно произносит «спасибо», тоже, к счастью, не горя желанием расспрашивать о скабрезностях, и приступает к делу заново, начиная на сей раз с Уолтера. Она без заминки расстёгивает одну за другой пуговицы на его брюках. Уперевшись стопой в пол и приподняв бёдра, Уолтер машинально позволяет ей стянуть брюки и бельё к коленям. Острая боль в спине и потревоженных рёбрах тут же напоминают об осторожности, и он стискивает зубы, не желая усугублять смятение Интегры. Сквозь отлегающую боль Уолтер поначалу ярче всего ощущает, как впиваются в ягодицы холодные неровные камни пола, и лишь довольно отвлечённо вопринимает прохладные пальцы на собственном члене, пробными поглаживаниями сдвигающие туда-сюда тонкую кожу. Когда понемногу эти неумелыми касания начинают-таки будоражить кровь, Уолтер прикрывает глаза в первом порыве абстрагироваться от неприлично волнующего происходящего. Ему не следует получать удовольствие от этой всего лишь «необходимой меры» — но в то же время, если он не позволит себе расслабиться, возбудиться, Интегре не удастся осуществить задуманное. Насколько всё было бы проще, будь она юношей. Менее болезненно для неё, значительно неприятнее для него — но тем-то и проще, что неприятнее. А теперь, стараясь войти во вкус каждого неловкого, порой даже неприятного всухую прикосновения, Уолтер не может избавиться от внутреннего укора, что пользуется удобным предлогом в нечистоплотных целях. Случалось, что малолетние распутницы и более юного возраста привлекали его внимание, но, видит Бог, ни разу он не глянул с вожделением на вверенную его заботам юную дочь сэра Артура. По крайней мере, о чистоте и непорочности её Уолтер позаботился на славу. Ни разу она не повелась на ухаживания заглядывавшихся на неё сверстников или на похабные намёки Алукарда; судя по неумелым, невинным, как первородный грех, манипуляциям с членом Уолтера, не видела ни единого гадкого порнофильма, самое большее — ролик из молодёжной передачи, где на уродливый муляж надевают презерватив. Уолтеру на миг абсурдно хочется, чтобы у них был презерватив, этот чехольчик с противным резиновым запахом, вполовину притупляющий ощущения: чтобы не так остро всё чувствовать, чтобы оставалась хоть какая-то иллюзия невмешательства, преграда между его телом и её, между перемешивающимися жидкостями их тел. Но никакого презерватива, разумеется, быть не может, это не секс для баловства, это бесцеремонно ворвавшаяся в их жизнь необходимость, грубая и неприукрашенная: пятна пота под мышками Интегры и её распухшая скула (по ощущениям Уолтер догадывается, что он сейчас тоже тот ещё красавчик, помимо прочих «достоинств»), её руки, иногда легонько царапающие содранной кожей, и набухающий во всё более уверенно двигающихся, смыкающихся вокруг ладонях, обеих уже, его член. Уолтера стыдом накрывает осознание, что он возбуждается быстрее, чем от собственной, знающей все его предпочтения руки, быстрее даже, чем в последний раз с женщиной, постаревшей, но не утратившей шарма бывшей любовницей. Стыдно — но лучше, чем не успеть, лучше, чем вынудить Интегру перейти к более действенным мерам: обнажить, в самом деле, округлые девичьи груди или попытаться привести его член в нужное состояние спазмирующим от порывов тошноты ртом, накрыв бёдра щекочущими шелковистыми светлыми волосами... — Достаточно. Слова вырываются глухо, с ноткой испуга: не злоупотребил ли он, не затянул ли незаслуженное удовольствие на драгоценные минуты. Дёрнувшись, Интегра тут же отстраняется. Уолтер, кляня себя за необдуманность, поспешно заверяет: — Всё хорошо. — Что ж... Интегра сидит перед ним, рука её неуверенно сдвигает юбку выше, Уолтер не успевает отвести взгляд от открывшейся коленки, и, кажется, именно этот взгляд заставляет Интегру подскочить. — Сейчас, — выпаливает она и в два шага оказывается у Уолтера за спиной, вне его поля зрения. Уолтер заставляет себя уставиться в зарешёченное дверное оконце. Скудный свет слепит немигающие глаза до боли, диафрагму сводит судорогой от попытки не пыхтеть предательски шумно, выровнять возбуждённое дыхание. От интригующего шелеста снимаемой одежды кровь толчком приливает к паху сильнее. — Ещё немного, — бросает Интегра нервно и шлёпает босиком в угол каземата. Прежде чем Уолтер с беспокойством успевает уточнить, что стряслось, тишину нарушает шелест юбки и неровное, дёрганное журчание. Пряный запах мочи: женской, не мужской, без настораживающей мускусной нотки — тут же разливается по небольшому помещению. То, что Интегра вынуждена делить с ним и этот, тоже по-своему очень интимный момент, выдающий её взвинченность и подверженность грубейшим человеческим слабостям, раздражает Уолтера едва ли не сильнее всего, что с ними уже успело произойти. На раздражение и возбуждение накладывается приступ страха, почти паники, Уолтер не сводит глаз с оконца: если вампиры нагрянут сейчас, он не только не успеет оказать своей начальнице ни одной из обещанных услуг, но и позволит ей, не говоря уж о себе, предстать перед нежитью в унизительном виде. Уолтер дёргается, скрежещет металлом о камень в очередной бесплодной отчаянной попытке найти слабину в кандалах. Вот появлению Алукарда он был бы рад, как никогда. Пускай это чудовище выстрелом снесло бы замок, неприлично пошутило бы над хозяйкой и вволю поглумилось бы над беспомощностью и нелепейшей позой Уолтера со сдёрнутыми штанами и вздрюченным изнывающим членом. Пускай байка с вариациями на тему «старый хрыч раскатал губу на невинность хозяйки» преследовала бы его до конца жизни, было бы кого преследовать, а главное, для Интегры она оканчивалась бы на моменте «покусился». Но не являются ни те, ни другие, является Интегра, присаживается перед ним на корточки. Указания Уолтера не снимать больше самого необходимого она выполнила дословно, даже юбку оставила, избавившись, судя по голым, покрытым пушком волос ногам, только от колготок и белья. — Можно? — зачем-то спрашивает Интегра. Уолтер был бы рад ей запретить, но, как она сама его убедила, эта роскошь ему недоступна. — Главное, будьте бережнее к себе. Подобрав подол, Интегра переступает через вытянутые ноги Уолтера и осёдлывает его бёдра. Уолтер задерживает дыхание, ожидая пронзительного соприкосновения интимных мест, но Интегра присаживается чуть дальше, лишь накрывая вызывающий стояк Уолтера и заголённые бёдра широкой юбкой. — Прости, — шепчет Интегра, медля, будто всё время мира в их распоряжении, будто не она недавно срывалась, торопя их обоих. — Прости, что приходится... так. Рассеянным жестом, будто невзначай, она убирает Уолтеру за ухо одну из вечно выбивающихся, падающих на лицо прядей, почти не задевая щеки кончиками пальцев. — Леди Интегра, обо мне беспокоиться следует в последнюю очередь. Я в вашем обществе в куда более выигрышном положении, чем вы — в моём. Интегра опускает глаза. Губы на пару секунд складываются в одну из знакомых её улыбок: так она реагирует на редкие удовлетворяющие её комплименты, не пустые формальности. А потом она нашаривает под юбкой член Уолтера и, придвинувшись ближе, прижимает остывшую в прохладном воздухе каземата плоть к кажущейся горячей своей, и Уолтер, как от боли, стискивает зубы, напрягает, натягивает до предела каждый мускул лица, чтобы не дай Бог, не выдать ошеломительного, пронзившего всё тело ощущения. Господи, это же точно испытать и умереть... И пока Интегра ёрзает, скользит на нём, подвергает его какой-то невообразимой сладостной пытке, Уолтер не сразу отдаёт себе отчёт в том, что она неловко не может угодить в нужное отверстие, что с её стороны это всего-навсего невинность, а не изощрённость, и что лучше бы ему помочь ей советом, пока он не излился прямо ей на бёдра, в ладонь, пытающуюся направить в себя не то чтобы выдающегося размера, но как для первого сношения великоватый член. Но язык Уолтера не поворачивается дать юной леди указания: «...раздвинь, нащупай... вставь... вот так, сильнее, глубже... хорошая девочка». Если бы удалось высвободить, вытащить, выворачивая суставы, разрывая связки, хоть одну руку, хотя бы и так переломанную левую, и без лишних слов направить, насадить... — Леди Интегра. Интегра застывает, даже затаивает дыхание. Она старается не смотреть вниз, пускай там всё целомудренно прикрыто одеждой, но и встречаться с Уолтером глазами не решается, уперев в итоге взгляд ему в грудь. — Будет проще, если вы всё же снимете юбку. Согласно дёрнув головой, Интегра неверными пальцами берётся за застёжку. — Не волнуйтесь. Я закрою глаза, — как можно более успокаивающим тоном добавляет Уолтер и следует своему обещанию. На фоне унижения, которое ей уже пришлось и ещё предстоит пережить, жест символический, но действенный. Из движений Интегры уходит нервозная порывистость. Уолтер слышит, как она возится, снимая через голову шелестящую юбку, затем разгорячённое тело снова прижимает его бёдра приятной тяжестью, член оказывается более удачно пристроен между сложенной лодочкой ладонью и нежной щелью, подёрнувшейся от их неловкой возни скользкой влагой. Подхлёстнутая жадным нетерпением в паху крамольная мысль о том, что Интегра желает его, невольное торжество проскакивают быстрее, чем Уолтер успевает осадить себя. Что за пошлая нелепость, не стоит усматривать здесь ничего личного, шестнадцатилетний подросток любого пола сколько-то возбудится при мысли о неизбежном сексе, а куда неизбежнее, чем когда головка члена уже не скользит, даря млеющее блаженство, а упирается в явно для него предназначенную ложбинку, и бёдра сводит от еле сдерживаемого порыва толкнуться вверх, внутрь, но этого не требуется. Напряжённый, процеженный сквозь зубы выдох Интегры вонзается Уолтеру под ложечку, в то время как нежная тугая плоть поддаётся под непреклонным давлением вниз, и, прорвав первое препятствие, Интегра одним движением насаживается на член до упора. Боль для неё ожидаема, и оттого она стоически хранит молчание, а вот Уолтер сдавленно ахает, не отдавая себе до сих пор отчёта, насколько тесным, почти неприятно стискивающим его окажется девственное лоно. Не склонная к полумерам, Интегра берёт его внутрь до самого конца, насаживается глубже, растягивая себя, притираясь пахом к паху так, что её соки и, наверняка, кровь стекают на его кожу; ещё чуток подаётся вперёд-вниз, будто удостоверяясь, что сделала всё возможное, — и вдруг утыкается носом, твёрдым подбородком Уолтеру в плечо, заставляя его открыть глаза. Она дышит глубоко и равномерно, его сердце бешено выстукивает, что он — в ней, она — с частью его внутри... Лишь пару минут спустя предательски просочившаяся сквозь ткань рубашки на плече тёплая влага выдаёт леди с головой. Уолтер снова брякает железом, забыв то, что, казалось бы, невозможно забыть: что у него скованы руки. На сей раз его ведёт не потребность убивать и не намерение заняться любовью, а жгучая необходимость обнять, оградить эти поникшие плечи и сгорбившуюся спину. Но большее, на что он способен сейчас, — это крепко прижаться щекой к горячему, ласкающему шелковистостью волос виску и постараться забыть другое невозможное: как мучительно пульсирует, изнывая от потребности хоть малейшего движения, трения стиснутый в благословенном плену женской плоти член. — Не так страшен чёрт, как его малюют, — зло цедит Интегра в плечо Уолтеру. — Уж точно не больнее перелома или пулевого ранения. — Хорошо, — соглашается Уолтер, хотя покоя не даёт совсем другая мысль. Неправильно, в корне недопустимо, что она расценивает свой первый опыт с мужчиной лишь с позиции «не так уж больно». Не так всё это должно было произойти. Не в холодном вонючем каземате под угрозой худшей из возможных участи, не поспешно, неумело и болезненно. Её следовало бы осыпать, увить, как гирляндами, изысканными комплиментами, довести до изнеможения ласками, не упуская ни единого потайного уголка её тела, от впадинки под мочкой уха до чувствительной нежной кожи между пальцами ног, переходя постепенно к самому сокровенному месту, которое к тому времени истекало бы от вожделения соками, готово было бы от легчайшего искусного прикосновения открыть Интегре всё богатство удовольствия, на которое щедро чувственное женское тело. И тогда-то для растянутого пальцами, языком лона неизбежная первая боль стала бы лишь дополнительной ноткой, перчинкой в общей гамме головокружительного блаженства. Следовало хотя бы поцеловать её, думает Уолтер. Никому, кроме последней шлюхи, не подобает заниматься любовью, даже не поцеловавшись. Хотя всё в принципе должно было происходить не так: не в этом месте, не при этих обстоятельствах и не с этим мужчиной, для которого по возрасту и статусу прижиматься щекой к её волосам — большее, что Уолтер заслуживает. — Хотела бы я знать, — бормочет Интегра, не поднимая головы, — этого достаточно? Или необходимо довести дело до конца? Вечный заковыристый вопрос: где кончается девственность, невинность? Интегра в глубине души наверняка считает, что ни о какой невинности и речи быть не может после рокового убийства, собственноручно совершённого в подвале Алукарда. Уолтер же готов считать её непорочной даже сейчас, будучи погружённым в неё по самую рукоять. — Боюсь, что настолько досконально данный вопрос изучен не был. С невесёлым смешком Интегра выпрямляется, протягивает руку, словно собираясь придержатся за плечо Уолтера, но упирается в леденящий его спину каменный столб. — В таком случае, лучше перестраховаться, хорошо? Уолтер кивает, опасаясь, что любые слова согласия прозвучат слишком пошло. Тело Интегры охватывает его член плотно, так же плотно, кажется, как кандалы — его предплечья, от затянувшейся неподвижности член начал уже поникать. Даже когда, найдя нужный зазор, Интегра принимается двигаться на нём, вокруг него, Уолтер цепляется за надежду, что сможет удержаться, не возбудиться заново и некоторое время спустя обмануть неопытную леди, что всё окончено. Но и святой на его месте не смог бы оставаться бесстрастным, а Уолтер никогда не был святым, разве что ангелом, да и то смерти. Близость врага, с минуты на минуту готовая нагрянуть опасность — всё это будоражило ему кровь всегда, но сейчас самое главное — эта девушка, женщина уже формально, девушка с быстро вытянувшимся, не оформившимся ещё окончательно телом, занимающаяся с ним любовью. Полы блузки коротковаты, не скрывают светлых кудряшек, в неспешном ритме сближающихся с тёмными. Нет, не надо смотреть туда, не надо смотреть выше, где с каждым движением легонько колышется высокая грудь, не смотреть в лицо Интегре, заслоняющее теперь свет из дверного оконца: Уолтеру не разглядеть её выражения, зато каждая его эмоция, должно быть, как на ладони. Он опять закрывает глаза, стараясь держать выражение лица под контролем. Незачем позволять Интегре прочитать на нём, какое наслаждение с каждым толчком доставляет ему то, что стоит ей таких мучений, какое нетерпение порождает плавность её движений. Бережёт себя, как он и велел, — или воистину, близость мужчины и женщины ей знакома лишь по фильмам, на которые пускают детей до шестнадцати лет, по размытым романтическим сценам под медленную музыку. Она не знает, с какой животной похотью способен вбиваться мужчина в желанное, пускай и против его воли желанное, тело. А впрочем, скоро узнает, понимает вдруг Уолтер с сжимающим сердце страхом. Шансы на своевременное спасение всё тают. Тюремщики могут ворваться с секунды на секунду и застать их с поличным, в процессе перечёркивания тщательно подготовленных планов. Уолтер слишком хорошо знает этих тварей. Взбешённые неудачей, взбудораженные свежими запахами секса, зрелищем полуобнажённых тел, они только что не передерутся за то, чтобы накинуться на его девочку, которая сейчас так осторожно подбирает наименее неудобный угол проникновения. Ещё недавно невинную деликатную плоть раздерут, вбиваясь в неё без жалости, и не по одному, изнасилуют, осквернят во все отверстия, лишат всякого человеческого достоинства, раз не удалось сделать этого иным способом, и раздерут на части. Если вслед за удавшейся, что ни говори, попыткой уберечь её от обращения, Уолтер не успеет уберечь её от осквернения. Уолтер на миг теряет контроль над собой, выгибается навстречу сводящему с ума телу вопреки собственному отвращению от того, что можно находить подобные образы возбуждающими. Боль врезается ножом в бок, вклинивается в позвоночник, и наконец-то всё происходит, как должно: как и Интегра, он получает от этого соития не только наслаждение, но и боль. Интегра останавливается, и Уолтер распахивает глаза, с упавшим сердцем готовясь встретить её негодование, запоздалое брезгливое осознание неуместного удовольствия, которое он испытывает. Она встречается с ним взглядом, коротко, а затем вдруг хватается над его головой за столб обеими руками, расставляет колени, крепче упираясь в каменный пол, и Уолтер разгадывает язык её тела, как много десятилетий разгадывал намерения противника в схватке, как учил разгадывать саму леди. Он подаётся вверх, и ещё раз, давая волю скопившемуся в паху нетерпению, и извинением за каждый резкий вдох Интегры служит простреливающая спину боль, едва не скрежещущие друг о друга концы сломанных костей, и эта боль как ничто другое подталкивает его через край, позволяет с последними частыми похотливыми телодвижениями выплеснуться в им впервые познанное лоно. И Уолтера не волнует, что Интегра видит на его лице, к чёрту, что она может о нём подумать, — вдруг она тоже не станет упускать последний, возможно, шанс почувствовать себя пробуждающей страсть, любимой женщиной. Нет нужды на словах уточнять, когда всё кончается. Интегра молча позволяет его обмякшему члену выскользнуть — и лишь тогда не сдерживает тонкого стона от неожиданного облегчения, освобождения. Она поднимается, не слишком уверенно встаёт на ноги, падающие из окошка лучи высвечивают сползающую по внутренней стороне бедра белёсую каплю. Уолтер крепко прижимает язык к зубам, чтобы не облизнуть ненароком губы. Он ясно понимает, что стоит лишь коротко подсказать — и Интегра беспрекословно, доверяя ему, подастся вперёд, снова ухватится за каменный столб и позволит Уолтеру приникнуть губами к кровоточащей ране, зализать, утолить боль, вобрать в себя пьянящий коктейль своих и её телесных соков, раздразнить языком укромные, обойдённые по незнанию или стеснению вниманием места и вырвать у неё ещё один стон, только удовольствия; не позволить ей отойти в сторону с мыслью, что союз мужчины и женщины — это болезненная вынужденная необходимость. Но Уолтер позволяет ей переступить через его колени, одеться, сохранив под одеждой отпечаток этой лжи, сохранив иллюзию о том, что ничего не изменилось, что он не перестанет — или не перестал бы — думать о ней только как о директоре «Хеллсинга», преемнице сэра Артура, воспитаннице; что постарался бы забыть это тело, это лоно, которое первым пометил как своё. Некоторые мужчины — как звери, которых лучше пристреливать, едва они отведают человеческой, женской плоти. Закончив, Интегра деловито помогает одеться и ему: вздёргивает вверх брюки, заправляет рубашку. А затем, присев рядом — коленки снова скромно прикрыты длинной немодной юбкой, — склоняется и легко касается его впалой щеки поцелуем. Зачем она так неудобно села, с досадой думает Уолтер, когда Интегра устраивается возле него, опершись спиной на тот же каменный столб, едва касаясь плечом его плеча. Он же не дотянется, когда придёт время. Но от едва ощутимого прикосновения, от следа полудетского поцелуя на щеке бьёт такой жизнью, что в глубине души Уолтер знает: он не сможет исполнить обещанного. Даже будь у него свободны руки. Ему кажется, он нащупал разгадку того, почему только девственники становятся вампирами. Первый опыт плотской любви редко у кого бывает безупречным — тем не менее, прикоснувшееся к тайне жизни тело отныне признаёт только жизнь или смерть, никаких полутонов, разлагается упырём при попытке силой причастить его к промежуточному существованию. Замок на двери не отпирают — его простреливают яростной очередью, и до того, как распахнутая дверь едва не слетает с петель, понятно, что войдут не тюремщики. * Перевод эпиграфа: В саду, полном роз, Руки были связаны у меня за спиной. Мой родич творил чудеса. Найдёт ли он меня? Луна была обращена ко мне, Как золотое блюдо. Моя смерть навевала на меня скуку, Так часто о ней говорили. И я взмолился о милосердии: «Пощадите меня!» Ник Кейв «Милосердие»