Бетонный Синдром.

Бабочка с ярким окрасом мельтешит перед глазами уже целых десять минут. Она забивается под самый потолок, цепляется крыльями о деревянные брусья стен, и будто бы лишенная дара видеть бьется о них, в поисках выхода. Бабочка – так ее называет парень напротив Юнги, кажется, махаон. Юнги даже не пытается запомнить точно. Довольно уродливое создание, подмечает он про себя. Назойливое насекомое тем временем даже не думает об усталости, все летает над головой Юнги и просится наружу. Парень напротив шепчет, что это необычно – видеть здесь бабочку. Юнги пожимает плечами. Отчего бы тут не водиться бабочкам? Разве нужны особые условия? Он в этом не разбирается, он видит бабочку впервые. Юнги отводит взгляд в сторону, как раз в тот момент, когда насекомое перестает порхать у потолка и чуть ли не камнем падает вниз. Бабочку топчут босые ноги здешних обитателей, размазывают по полу, и даже не замечают того, что только что свершилась крохотная смерть. Юнги видит ее раздавленное тельце, пригвожденное к бетонному покрытию пола, ее яркие разодранные крылья и замирает. Никто в помещении не придает происшествию особого значения, даже Юнги, наблюдавший за этим ничего не чувствует. Он еще несколько секунд разглядывает мертвое насекомое на полу, а после отворачивается в сторону. Он думает, как же бабочка сюда попала, если быть здесь для нее – необычно. А еще впервые за двадцать девять лет своей жизни задумывается о том, что возможно, его пребывание тут тоже неправильно. Юнги перевели в северокорейский концентрационный лагерь «Йодок» по официальным источникам, носящим название – «Центр Управления № 15» и являющимся заключением для политических контрреволюционеров около пяти лет назад. Потому что там, где он жил до перевода, он содержаться в силу своего возраста уже не мог. Его первым воспоминанием стала казнь. Тихая, безмолвная, без единого звука со стороны наблюдающих. Лишь три выстрела, несколько мгновений после свершение казни эхом гуляющие по просторному полю, и звук ударяющихся о землю безжизненных тел были смерти единственными проводниками. Тогда убили его родителей. И, честно говоря, Юнги это совсем не задело. Ему было плевать на становление сиротой, он думал лишь о том, что делиться едой больше не понадобится. Мин Юнги родился в концентрационном лагере, все свое детство провел в работе взаперти, дрался за хлеб с родителями и остальными узниками серых стен, и не видел внешнего мира никогда. Он жил под действием «закона трех поколений» и был вынужден расплачиваться за грехи родителей, не имея возможности обойти строгую систему наказаний. Он не знал, что такое свобода, даже не подозревал о ее существовании. Весь его мир состоял из железобетонных блоков и проволоки, ведущей по себе ток. И желать чего-то большего он просто не мог, потому что не знал, как. Над головой тучами сгущалось серое небо, вокруг возвышались скалистые горы, где-то вдали раздавался глухой рокот. Начинался дождь. Юнги содержался в первом бараке второго блока лагеря «Йодок», офицеры называли его «Бетон-II». На его робе, рядом с нагрудным номером красовалось два треугольника: первый – красный, как политического заключенного, и второй – розовый, как гомосексуалиста. Ни тем, ни другим Юнги не являлся, чего таить, он даже не знал, что из себя представляет политический заключенный или гомосексуалист. Первое звание он получил в наследство от родителей, а о втором уже даже ничего не помнил. Но со стороны офицеров всего за несколько еле видимых треугольников он получал гонений вдвое больше, нежели обычные провинившиеся. У Юнги отсутствовал указательный палец правой руки. Его наказали за пролитую цементную смесь на лестничной площадке, во время ремонтных работ. Офицер-надзиратель смеялся и говорил, что Юнги еще повезло, что его могли и целой руки лишить, возможно, даже обеих. Юнги же пожимал плечами в ответ и сжимал грязными пальцами окровавленную ладонь. Рука заживала долго, гноилась, была опухшей, синей, даже прикасаться к ней было больно. Офицер-надзиратель снова смеялся и говорил, что следовало тогда все же всю руку отрубить – проблем бы меньше было. Юнги кивал в знак согласился, возможно, стоило так и поступить. Но рука успешно заживает, и на месте отрубленного пальца образовывается безобразный шрам. Ливень рушится на землю с неожиданной силой. Юнги спит под самым потолком, на верхнем ярусе трехэтажного сооружения, служившего кроватью. От того капли дождя чувствует первым, потому что они просачиваются сквозь мелкие трещины порядком прогнившей крыши и касаются его лица своим холодом. Он не укрывается от капающей на него воды, да и нечем ему закрываться. У него в распоряжении лишь собственная грязная роба и девять пальцев на руках, которыми он первое мгновение все же пытается прикрыть лицо, потому что капли дождя застилают глаза. Спускаться вниз – не вариант, терять свое место совсем не хочется. В бараках стоит лишь на секунду отвлечься, и вот ты уже спишь на холодном бетоне. Поэтому он лишь ложится на бок, двигаясь к самому краю, и закрывает глаза. Дождь задевает его уже меньше, но холодные ветер, пробравшийся в помещение сквозь те же трещины, все же заставляет его съежиться. Ливень льет всю ночь, крыша промокает насквозь, грубая ткань робы уже никак не защищает, и Юнги чувствует озноб ближе к утру. Но это все становится не важным, по сравнению с тем, что утром заключенных встречает новый надзиратель, переведенный в «Йодок» несколько часов назад. Юнги чувствует ауру, исходящую от парня и думает, что надзиратель заставляет испытывать неприятный холод похуже ночного мороза. Но холод необычный, с примесью чего-то еще неизведанного. Узник напротив, шепчет что-то о страхе и Юнги кивает – да, кажется, ему тоже страшно. Он ловит себя на мысли, что прежде ничего такого еще не испытывал.