Всем плевать

      Микки уверен абсолютно точно: если кто-нибудь ещё хоть один паршивый раз назовёт его дорогушей, он от этого грёбаного пристанища дряхлых пидорасов не оставит камня на камне. Не то чтобы он имел что-то против геев – ха-ха, – но между ними и пидорами есть разница.       Йен, извивающийся сейчас на каком-то жирном борове, например, гораздо больше похож на пидораса, и у Микки звенит в ушах. Теперь не только от разницы между тишиной на улице и долбиловкой внутри, но и от вида и поведения чёртова Галлагера, который ни дать ни взять мотельная шлюшка: выгибается, оглаживает чужие колени и терпит мнущую задницу руку. Нечасто в жизни Микки бывало такое, что он не мог сдвинуться с места, но это определённо тот случай. Он наблюдает, как в замедленной съёмке, очередной прогиб в пояснице и положенную на язык таблетку – катализатором становится именно она. Сокращает расстояние в несколько шагов и хлопает борова по плечу.       — Время вышло, голубки, – отрезает, еле сдерживаясь, а потом переводит выжидающий взгляд на Йена: – Ну? Поднимайся!       Тот соскакивает с чужих коленей вмиг, пожирая Микки глазами, ровно полсекунды растерянно смотрит на престарелого любителя молодого тела, но тут же возвращается к Микки.       Боров смотрит на него же.       — Неясно выразился? – поторапливает Микки. – Съёбывай, моя очередь!       — Я найду тебя позже, Кёртис, – похабно обещает боров, стаскивая свою тушу с кожаного дивана, и уходит.       — Кёртис? – саркастически выплёвывает Микки, следя за Йеном, который качается из стороны в сторону. – Грёбаный сценический псевдоним?       — Двадцать пять баксов, и я тебе станцую, – заявляет Йен, приближаясь к Микки, и смотрит ему в глаза.       Блядство, он ещё и накрашен. Шлюха из очень, очень, очень дешёвого мотеля.       — Прошу прощения? – на всякий случай уточняет Микки, хотя прекрасно расслышал, что ему сказали.       — Не нужен танец – вали, – Йен указывает на дверь и разворачивается, пока Микки сомневается, пробить ладонью свой лоб или его.       — Ладно, – говорит ему в спину. Тот оглядывается через плечо и настороженно следит, как он отсчитывает деньги. – Двадцать пять баксов за твою задницу, да? Никогда раньше не платил за это дерьмо.       Йен задирает майку, когда Микки протягивает ему деньги, и он закатывает глаза, но резинку трусов отгибает. Он ему это ещё припомнит. И как скакал на жирных коленях, и как тянулся за колёсами, и вот эту ублюдскую мишуру на шее, которая щекочет руку и отвлекает от того, что Йен трётся об него всем телом. Хорошо, что отвлекает.       Йен наклоняется к его лицу, и Микки инстинктивно крепче сжимает его бедро, но тот лишь спрашивает:       — Ну, как проходит день?       — Как проходит мой блядский день? – переспрашивает Микки, еле борясь с желанием вмазать по равнодушному лицу.       — Развлекаешься?       — Нет, я не развлекаюсь! – почти орёт он ему в ухо. – Я потратил весь день на поиски твоей накачанной наркотой задницы! – Йен не реагирует, продолжая тереться о Микки, а он даже злиться на него не может. – Твоя семья беспокоится о тебе.       Йен перекидывает колючее уродство на шею Микки и поднимается с его коленей, но тут же садится к нему спиной, вжимаясь задницей в пах и закидывая голову на плечо. Блядь.       — Я не могу говорить здесь, давай выйдем! Ты обдолбан и ведёшь себя как сучка.       — Двадцать пять баксов – один танец.       — Так поехали ко мне! – требует Микки, поднимаясь следом за ним. – Хоть немного придёшь в себя. Наверстаем упущенное, всё такое. Расскажешь мне, где ты был всё это время.       — Ты расслабился? Найди меня, если захочешь ещё танец.       — Это грёбаная шутка? – рычит он, хватая его за плечо. – Ты можешь не хотеть уходить со мной, пусть, но семье хотя бы позвони!       Ноль эмоций. Абсолютно никакой реакции. Микки кажется, он мог бы месить его кулаками, и тот бы всё равно продолжал изображать из себя тупую куклу. Насколько надо обдолбаться, чтобы перестать воспринимать происходящее? Микки не то что Йена, он даже себя таким не помнит.       На улице он немного приходит в себя. Он бы психанул и уехал, если бы... если бы дело не касалось Йена. Йена, который четыре месяца назад призвался в армию, а сейчас нашёлся в чёртовом гей-клубе. С мишурой на шее, в блестящих трусах и с разрисованной физиономией. Типичный вояка.       Микки понятия не имеет, как Йен влез в это дерьмо, но точно знает: сам уже не выберется. Да и дадут ли? Поэтому он плотнее запахивает куртку и пристраивается рядом с паркоматом, не сводя глаз с выхода из клуба. Вряд ли Йен уйдёт под утро через служебную дверь, скорее среди ночи и через эту – под руку с очередным древним педрилой. Или висящим на нём, что вообще-то куда вероятнее.       Прежде чем Йен вываливается на улицу, проходит сорок семь минут. Микки успевает уебать троим старикам и замахнуться на четвёртого, который замечает, что любит пожёстче, но мгновенно опускает кулак, едва понимает, что Йен не соображает вообще ничего. Он в майке зимой на улице, и у него в штанах рука очередного импотента, который вылизывает его щёку и что-то нашёптывает на ухо. У Микки от ярости темнеет в глазах. Знакомое состояние: когда он дрался в таком в прошлый раз, мужик впал в кому на три недели. Этот бы не выжил вообще, но Йен лежит в сугробе без сознания, и всё, кроме этого, перестаёт иметь хоть какое-то значение.       Всё, кроме страха.       В тепле такси Йен, не просыпаясь, жмётся к нему, трётся щекой о плечо и обнимает под курткой. А Микки просто старается не думать. О том, что, будь у него мозги, Йен бы не ушёл служить, не дезертировал бы и не попал в этот нафталиновый бордель. Если бы он не делал вид, что Йен для него ничего не стоит. Если бы перестал бояться отца. Если бы хоть раз плюнул на себя и подумал о Йене тогда, когда ещё не было поздно.       Микки надеется, что ещё не поздно.       И в момент, когда он затаскивает Йена в свою спальню и укладывает его на кровать, он понимает: ему откровенно плевать на всё, что о нём подумают. Если скажут, придётся затолкать слова обратно в глотку, а так... похер.       Он курит одну сигарету за другой, глядя на Йена, который выглядит трогательно беззащитным, – Микки морщится при этой мысли. На эту самую кровать он зазывал его несколько месяцев назад, когда говорил, что они спокойно могут продолжать трахаться. Когда уже понимал, что между ними что-то большее. Отчасти потому себя так и вёл – боялся. Дегенерат. И вот пожалуйста: Йен лежит в его постели, обдолбанный в дупелину. Думал ли Микки когда-нибудь, что такой Галлагер будет вызывать не смех, а желание сначала убедиться, что с ним всё в порядке, потом въебать как следует, чтобы думал, что делает, а потом – пойти и выпотрошить каждого, кто запихивал ему в рот чёртовы колёса? Выпотрошить и развесить кишки на заборе.       В дверном проёме молча замирает Светлана. Переводит взгляд с Йена на Микки и обратно, разворачивается и уходит, так ничего и не сказав. Микки бы, наверное, поблагодарил её за это. Если бы мог. Но вместо этого он глубоко затягивается, задерживает дыхание так надолго, что начинает кружиться голова, и лишь потом выпускает остатки дыма. Йен морщится и сквозь сон выпрямляет руку и сжимает пальцы, будто ищет что-то на кровати. Сколько раз он засыпал в таком состоянии на чужих кроватях? У Микки руки сами собой сжимаются в кулаки, и он с остервенением тушит сигарету об алюминиевую банку, а потом бросает окурок туда же – внутри ещё плещутся остатки выдохшегося пива.       Он поднимается со стула и, тихо подойдя к кровати, садится напротив на корточки. Рука дёргается навстречу Йену, но привычно замирает, а Микки всё равно переступает через себя. Одно движение. Всего одно, короткое.       Мизинец, безымянный, средний, указательный. Микки едва касается кончиками пальцев сухой ладони Йена, а через пару мгновений неуверенно расслабляет руку. Тот длинно выдыхает во сне и сжимает пальцы. Он, чёрт подери, держит Микки за руку, и он бы просидел так вечность, если бы так сильно не хотелось выть и крушить всё вокруг.       Цифры на электронном будильнике на тумбочке успевают смениться четырежды, когда до Микки доносится шарканье Светланы из кухни, и он неохотно убирает руку. Успевает стащить на пол покрывало и свою подушку и аккуратно уложить на них Йена: тот прячет руки под щёку, будто ему пять лет.       В груди тянет.       Ночью Микки никак не может заснуть: прислушивается к дыханию Йена, которого почти не слышит за сопением жены. Поэтому, промучившись с полчаса, он ложится головой на другую сторону, ближе к Йену. Свет уличного фонаря падает ему на лицо, и видно, как чуть подрагивают во сне ресницы. Дышит он по-прежнему тихо, но с этой стороны Микки спокойнее: не нужно думать каждую секунду о том, не сдох ли тот от передоза, потому что одна лишь мысль об этом пугает Микки так сильно, как ничто и никогда прежде.       С этой стороны он может дотянуться до него и провести пальцами по щеке. Может представить, что Йен улыбнулся в ответ, простив Микки, который виноват перед ним так, что в полжизни не рассчитаться.       Что он натворил? И ладно бы со своей жизнью, но Йена-то за что?       

* * *

      Микки едва ли замечает, как долетает до дома Галлагеров на следующий день. Не пришлось бы, наверное, нестись туда, матеря водителей всех проезжающих мимо машин, которые не хотели уступать Микки дорогу, но Йену не мешало проспаться, а Микки ждал «Алиби».       — Йен здесь? – сходу спрашивает он, входя в дом.       Галлагеры – они тут в полном составе, что ли? – если и удивляются, то виду не подают.       — Наверху.       Не дожидаясь вопросов, он поднимается по лестнице и останавливается, пытаясь понять, которая из дверей ему нужна. Свет, правда, выбивается только из-под одной, и Микки шагает к ней.       Йен чертит что-то в тетради, сидя на кровати.       Микки закрывает за собой дверь.       — Смотрю, ты ушёл. Вместе со всем своим дерьмом. – Херовое начало, но придумать другое времени не было.       — Твоя жена угрожала мне гвоздодёром, – не поднимая взгляда, отзывается Йен.       Микки собирается ответить, но тут дверь открывается, и в комнату вваливаются мелкие Галлагеры. Он закатывает глаза: серьёзно? Здесь тоже никогда не слышали о личном пространстве?       О каком личном пространстве может идти речь, если в доме шестеро детей?       Он успевает снять верхнюю одежду, пока они задают тонну вопросов, к которым он не прислушивается. Наверняка что-то вроде «где ты был так долго?» и «неужели ты не скучал?», ну или что там обычно спрашивают в нормальных семьях. Микки не уверен, что эту семью можно назвать нормальной, но она точно понормальнее семьи Милковичей.       — Так ты возвращаешься? – интересуется он, когда их наконец снова оставляют вдвоём.       — Зависит от... – Йен смеряет Микки непривычным, совсем не йеновским взглядом. – Будешь сосать, когда захочу?       — Пошёл ты, – кривится Микки.       Интересно, сколько из организма выводится наркота? Потому что Микки надеется, он очень надеется, что вопрос задал обдолбанный стриптизёр, а не тот Йен Галлагер, которого он знал.       Которого ты сломал, ты хотел сказать?       Он снова принимается черкать в блокноте, а Микки его разглядывает. Ему бы радоваться, что видит его не таким убитым, как у себя дома несколько месяцев назад, а не пытаться понять, что не так и только ли в наркоте дело.       — Что пишешь? – спрашивает он, лишь бы не молчать. Потому что ни смотреть на него, ни уж тем более разговаривать с ним Йен, видимо, не собирается.       — Всякое. Заметки, идеи.       И снова тишина, которая долбит по ушам сильнее, чем выстрел из пистолета без глушителя. Микки не любит болтать, но... Йен. Если от Микки и правда что-то зависит, то он хочет, чтобы Йен вернулся.       — Буду, – тихо говорит он, и тот наконец поднимает на него взгляд.       — Будешь что?       Дать бы ему в ухо, чтобы не задавал тупых вопросов. Что тогда в спальне у Микки, что сейчас. Вот только разве он не заслужил? Ему плевать уже было, теперь плевать Йену. Такая круглая планета.       — Не заставляй меня это говорить.       — Отсосёшь, – довольно лыбится Йен, и Микки снова становится похер. Как вчера, когда он затаскивал Йена к себе домой. С ним всё проще. Даже с таким. – Когда я захочу.       Самое отвратительное, что именно этого Микки и не хватало. Такого Йена-занозы-в-заднице, который командует, потому что может это делать, и не задаёт лишних вопросов. Правда, прежний Йен тоже нужен. Просто не прямо сейчас.       Микки закатывает глаза и опускается на колени между его ног. Рывком дёргает ремень, оттягивает резинку трусов и вскидывает брови, с трудом проглатывая саркастическое замечание на тему «Если я буду сосать тебе каждый раз, когда ты этого хочешь, я сотру себе глотку максимум за пару дней».       Пожалуй, Микки скучал по члену Йена не только в своей заднице.       Если Йен думал, что так наказывает Микки, то ошибся: он почти упивается своей властью. Слишком хорошо знает, как Йен любит, и поэтому делает всё наоборот – медленно. Тот недовольно подаётся бёдрами вперёд, но Микки это не впечатляет: он продолжает лениво изводить Йена, который минутой позже расслабляется и откидывается на стену. Такой весь сконцентрированный и сосредоточенный, да, Галлагер? Всё под контролем?       Микки в одно быстрое движение насаживается на него ртом почти до основания, и Йен с шипением вскидывается. Так Микки нравится больше: к чёрту маски, его обмануть точно не получится. Не тогда, когда он туго обхватывает губами член, скользя по нему вверх-вниз, кружа языком, легко царапая зубами, и уж точно не тогда, когда Йен резко ухватывает его за волосы. Правда, сразу отпускает и вцепляется в покрывало. Дышит сдавленно, сквозь хрипы, но к Микки не прикасается. Хотя он заслужил. Это раньше он считал, что лучше лишний раз не касаться друг друга, а сейчас ему хватает одного только осознания, что Йен не сдержался, чтобы пожалеть о том, что перед минетом не стянул штаны и с себя. Чёртовы джинсы.       Йен разводит ноги шире, выгибается сильнее, опираясь на локти, и дышит через раз. Ни грамма того равнодушия, с которым вчера танцевал на Микки, и теперь он наконец узнаёт прежнего Йена. Того, от которого не дождёшься ни одного стона, который не сдерживается, когда Микки прижимает его языком: дёргает на себя за плечи и целует. Долбаный извращенец. Если Микки когда-нибудь тронется умом, то из-за него.       И этот долбаный извращенец в два счёта сдёргивает с него штаны, а потом трахает до искр перед глазами. Тянет на себя за волосы, больно упирается в лопатки, мнёт внутреннюю поверхность бедра, зажимает шею – у Микки руки дрожат и пальцы на ногах подгибаются.       Этот долбаный извращенец, в отличие от него, позволяет кончить им обоим, а потом валится сверху и шумно дышит в ухо.       Этот долбаный извращенец – как раз тот, кого Микки не хватало всё это время.       Он остаётся ночевать у Галлагеров.       Пускай Йен только посмеет ещё раз сбежать.       

* * *

      Следующим вечером он снова в клубе, потому что «возьму сегодня двойную смену, заглянешь?». Микки бы предпочёл обходить эту последнюю пидорскую остановку перед кладбищем десятой дорогой, но ещё больше он хочет, чтобы Йен перестал изображать геронтофила, подставляться под жирные пальцы и жрать колёса тоннами. Поэтому он залпом допивает третью порцию виски, заказывает четвёртую и продолжает пристально следить за Йеном.       Тот опять ведёт себя как сучка, и чёрт бы побрал Микки, если он скажет, что ему это не нравится. Он краем глаза видел ещё троих выгибающихся шлюшек, но ни один из них не привлекает его внимание. Потому что зал оглядывают липко, потому что чуть ли не в голос орут: «Засадите мне кто-нибудь!» В отличие от Йена, который выглядит хозяином положения даже в блестящих трусах и с торчащей из-под резинки купюрой. Он слишком кайфует от этого, Микки чувствует. И дело не в наркоте, которой в нём сегодня нет: Микки наблюдал за ним так внимательно, что с закрытыми глазами может сосчитать все родинки на спине. Дело в чём-то другом. В чём-то, что Микки до чёртиков пугает, но лишний раз убеждает: больше он этого Галлагера никуда не отпустит. Пусть тот несёт любую чушь, но Микки не позволит ему опять сбежать. Однажды он уже нашёл его в борделе. Что будет дальше, он даже фантазировать не возьмётся.       Во всяком случае, не сейчас, когда душит злость. Нелогичная, но такая отчаянная, что у Микки в глазах темнеет и в ушах шумит, и дело здесь не в светомузыке. Даже не в Йене, вернее, не только в нём. Никогда в жизни Микки не злился на себя. Никогда не чувствовал себя виноватым перед кем-то. С Йеном всё по-другому, и он чувствует себя мазохистом, потому что ему нравится всё.       Почти. Всё, кроме вон того уёбища в блестящем костюме, какие не носят даже в гетто. Если он тронет Йена хоть пальцем...       Микки не успевает даже сообразить, как он оказывается рядом, но вовремя: ровнёхонько в момент, когда тот собирается сунуть в трусы Йену облизанную купюру. Чтоб у тебя язык отвалился, сука. Микки за шкирку отволакивает его в сторону и раздельно, чётко проговаривает каждое слово:       — Если твои пальцы ещё хоть раз окажутся около этого хера, я переломаю тебе каждую фалангу на этой руке, все пятнадцать.       — Расслабься, бойцовая рыбка, – морщится жиробас, скидывая с себя руки Микки. – К слову, в одной руке четырнадцать фаланг.       — Сука, сдохнуть захотел? – разъяряется он, и склизкий тип сваливает, бросив на Йена ещё один недвусмысленный взгляд.       Микки чувствует себя телохранителем. Стоит позади Йена, глядя в сторону, и пытается отдышаться от злости. Жена проститутка, да и хер бы с ней, но Йену превратиться в ту же проститутку он не позволит.       — Нас пригласили на вечеринку в лофт к одному из моих постоянных клиентов после закрытия бара, – сообщает он, вдруг возникая у Микки за плечом.       И как он должен отреагировать сейчас, по его мнению? Скакать до потолка от счастья?       — Это весело! – настаивает Йен. – Что не так с весельем?       — Ничего, – разводит руками Микки, глядя в разукрашенное лицо, – не считая того, что там будет несколько жирных пидорасов, которые будут запускать свои руки... Блядь! – выругивается он, мигом отшатываясь от Йена.       Потому что он собирался его поцеловать.       Здесь.       Когда вокруг куча людей?       Он оглядывается по сторонам, переводит взгляд с одного лица на другое. Все смотрят? Все собрались вокруг таких же танцующих пацанов и тянутся руками к ним в трусы, не обращая ни малейшего внимания ни на Йена, ни уж тем более на Микки. Никого не волнует, что происходит. Всем плевать.       Плевать.       Йен зол, Микки видит. И приклеенная к лицу улыбка не говорит ровным счётом ни о чём, потому что у него ноздри раздуваются. А ещё он бросает вызов. Снова. И Микки знает, что его надо принять, но... постоянно это «но».       Йен не отводит взгляда от Микки, буравит его глазами, почти вынуждая перестать думать обо всём том, что сейчас у него в голове. Микки перестаёт. Почти. А «почти» исчезает, когда он видит, что у Йена дёргается уголок рта.       Микки знает его. Знает, когда ему страшно. И сдаётся, потому что иначе к вещам, которые он себе никогда не простит, добавится ещё одна – этот случай, когда Микки снова решил, что люди вокруг важнее Йена.       Нет.       Не важнее.       «Сделай шаг ко мне», – звучит изо всех клубных колонок, и Микки подчиняется: подаётся вперёд и целует Йена. Тот откликается мгновенно, будто только этого и ждал весь сегодняшний вечер – четыре месяца, что они не виделись, – те пару лет, что они знакомы, – всю свою жизнь. Микки понятия не имеет, чего ждал он, но в этот самый момент его это не е-бёт. Ни капли.       Одна рука Йена у него в волосах, вторая оглаживает плечи, и он жмётся к Микки так близко, как не был никогда. Позволяет Микки водить ладонями по груди, тянуть за уродский галстук, тереться об него бёдрами и вытрахивать языком рот.       Микки забывает о злости: ему сносит крышу, когда он слышит – совершенно отчётливо слышит! – стон. Впервые слышит стон Йена, который крепче сжимает руку на шее Микки, не давая ему отстраниться. Будто он собирался. Единственное, о чём он сейчас думает, так это о том, что понимает стариков, которые совали руки Йену в штаны. У Микки вообще больше ни одной мысли, и он сжимает пальцы на идиотских трусах, к которым прилипает рука.       Йен давится очередным стоном, неувереннее отвечает на поцелуй, но Микки не позволяет его прервать: наступает на него, растирает пальцами и прижимается ещё ближе, когда ладонь Йена оказывается за ремнём джинсов.       Микки слабо соображает, что происходит, и не замечает, как они оказываются в служебном туалете клуба. Как Йен отнимает пальму первенства, вдавливая Микки в стену, целуя так, будто наконец дорвался, и расстёгивая пряжку.       Каждый выдох в губы – тихий стон.       Каждый поцелуй больше похож на укус.       Микки чувствует себя самой грязной шлюхой чёртова города, когда Йен закидывает его ногу себе на локоть и вдалбливается в него одним рывком, заставляя подавиться воздухом и прикусить губу так сильно, что Микки чувствует привкус крови.       — Извини-извини-извини, – нашёптывает Йен, не двигаясь, а потом наклоняется и целует Микки в шею. Почти прежний Йен.       Микки первый раз видит лицо Йена, когда тот его трахает. Ожесточённое лицо с расфокусированным взглядом и искусанными губами, которые снова целуют. Нежно – в противовес грубым толчкам, но в такт обхватившей член руке.       Микки никогда в жизни так крышесносно не кончал – и никогда прежде ему не приходилось удерживать Йена, который упирается лбом ему в шею и загнанно дышит. Липкие плечи дрожат под ладонями Микки, а дыхание жжёт шею и грудь: он с трудом сдерживается, чтобы не сорвать с себя рубашку. Хочет быть ближе. Ещё ближе, если это реально. Он, похоже, не в себе, но в этот момент решительно похуй.       Они сползают по стене на пол – Микки продолжает придерживать Йена за плечо уже обеими руками, не может себе позволить отпустить – и молчат до того момента, пока Йен не выдыхает длинно и не откидывается на стену. Они выкуривают две сигареты, Микки достаёт третью, и тот, глубоко затянувшись, нарушает тишину первым: напоминает про вечеринку после закрытия клуба. Смотрит в хмурое лицо Микки и смеётся, а потом серьёзнеет и добавляет:       — Если хочешь.       — Уёбок, – качает головой Микки и, выпуская облако дыма, отвечает: – Я пойду, если ты хочешь. Кстати, откуда у вас смазка в туалете?       Йен снова смеётся, качает головой и забирает у Микки сигарету. А он пока не хочет ни о чём думать. Всё потом. Он слишком сильно по нему скучал.       

* * *

      Все эти тусовки по стильным пентхаусам – это, конечно, совсем не для Микки. Он чувствует себя чужим здесь, в окружении хлыщей в идеально отглаженных брюках, но Йен будто рыба в воде. И Микки терпит. Терпит. Терпит, не зная почему.       Он понимает утром, когда на вопрос, познакомились они с Йеном сегодня ночью или они вместе, он, поколебавшись, отвечает:       — Вместе.       Сложное, непривычное слово – вместе, но Микки нравится.       А Йен ещё спит.