Явь во сне

Кажется, это озеро Мичиган. Дин стоял на пустынном песчаном берегу, на одном из тех редких мест, где нет камней. Ему казалось, что светит солнце, хотя в паре километров от берега клубился легкий, но совсем не прозрачный туман. Взгляд привычно скользил по водной глади, интуитивно избегая отблески солнечных лучей, однако ощущение неправильности от этого только росло. Озеро было до малейших деталей как настоящее, с тщательно выверенным блеском и столь разными оттенками голубого и синего, великолепно передающими глубину озера, однако оставалось только лишь нарисованным рукой талантливого художника: достоверно, истинно, но все-таки безжизненно и блекло. Дин опустил взгляд. Мокрый, тяжелый песок, лишенный такого естественного мерцания многочисленных граней самых разных размеров, форм и степени причудливости камешков. Твердый пласт песка, неприглядный пляж, чудом сохранившийся на буйном берегу озера, тогда как чуть дальше, до тумана, деревья доходят до самого обрыва, а после – вода. Дин готов был признать, что естественно-научные курсы запомнились ему только как некие нежно-фиолетовые бретельки на хрупких плечах девушки, сидящей спереди, но даже он прекрасно понимал, что песок на озере, да и весь берег… Просто должен выглядеть именно так. Но еще он уверен в том, что кромка водной глади не должна оставаться неподвижной. Совершенно естественно, что на воде присутствует некое волнение, но здесь… Здесь словно тот же самый художник разленился и провел лишь едино-монолитную черту, отсекая жизнь озера. Так бывает только во сне. *** Сны – самая увлекательная способность человеческого мозга снимать накопившееся напряжение и получать отдых. Но еще это порою и способ разобраться в самом себе, вспомнить незначительные детали, перейти которые человек не сможет спустя и несколько десятков лет. Они словно не отпускают его, но человек лишь чувствует легкое неудобство, до конца не сознавая, что тому причиной. Чаще это встречается в психологии при попытке преодолеть серьезные психические травмы. Иногда это проявляется невероятно сильным ощущением потери. Но Дину не привыкать кого-то терять. Мать, отца, Эллен, Джо… Он терял даже Сэма. И каждое мгновение он помнил, ощущал, вновь переживал эту утрату и сосущую пустоту внутри. Потому он старательно запихивал это подальше в себя и вуалировал под потерю родных ему людей. Но вряд ли их отсутствие как-то связано с этим местом. Потому что Дин вспомнил. Это была единственная школьная экскурсия, на которую Дин ездил в своей жизни. Тогда они задержались в каком-то северном городке несколько дольше, чем рассчитывали. Джону позвонил его старый друг и попросил о помощи, а охотник охотнику еще был тогда товарищем. Отец поспешно собрался и, ни слова не говоря мальчикам, поспешно покинул дом старой знакомой, у которой они и остановились. Джеси только неодобрительно покачала головой, но в течении двух недель с радостью заботилась о мальчиках как о своих собственных внуках. И именно она уговорила Дина съездить вместе с классом на испытательную экскурсию к озеру для наглядной демонстрации навыков, полученных на биологических уроках. Звучало это страшно, но Винчестеру не особо было чем заняться в подобном захолустье, и он все-таки поехал. Небо, водную поверхность, зеленую стену деревьев словно пронзил сияющий белый свет. С легким мерцанием он окружил Дина, ослепил, но после разом сник, оставив после себя лишь мягкое свечение, словно все вокруг на самом деле было соткано из света, а покрашено просто по великодушному одолжению. Тишину столь же резко разбил сначала плеск воды, непередаваемо тихий, такой странный и почти сказочный без привычного симбиоза с шумом ветра, естественного для такой большой свободной площади. Но долго одиночество чудесным переливчатым звукам не грозило: сначала тише, с самых тоненьких и слабых листочков, но затем все сильнее и сильнее, возвращаясь к жизни, радостно пробежавшись по верхушкам деревьев, чуть склоняя их к земле, но не в столь сильной мере, чтобы это смущало их, появился ветер. Он же и донес до Дина радостный детский смех и взволнованный окрик взрослой женщины. Он оглянулся. Из-за темных и редких стволов деревьев к берегу с криками и гиканьем бежали дети. Светлое мерцание не давало четко разглядеть их, но цвета их одежды, яркие, совершенно не городские, искренняя радость и то, как они ведут себя, казалось до боли знакомым. Это именно та экскурсия. Дин прищурился. Он уже тогда знал, что особо одноклассников запоминать не стоило. Их все равно будет бесконечное количество, а толку никакого. Они всегда будут переезжать. Он смотрел, как самые смелые снимают ботинки и закатывают штаны, бесстрашно залезая в холодную воду. Это не было дежа вю, это словно не с ним. А ведь он видел себя. Невысокого маленького пацана, нахохлившегося и с увлечением доказывающего местной особо визгливой красавице, что точно видел Лох-Несское чудовище. Дин не знал, как может это помнить, но и глупый пластмассовый браслет на ее руке, и кокетливый серебряный бантик на обруче он помнит в деталях. Все, кроме лица. Зато он видит свое лицо. Вряд ли с такого расстояния это возможно, но это всего лишь сон, сон, которым он может управлять. Задумчивая складка на лбу, столь неестественная для маленького пацана десяти лет. Пижонские протертые джинсы, почти как у взрослого футболка с кричащими надписями, растрепанные волосы и широкая улыбка. Блестящие зеленые глаза и игривые веснушки на неосознанно сморщенном носу. Маленькому Дину нравится владеть вниманием девушки, он в восторге, что она ему верит и восхищается им, но ее визг и писк начинают утомлять молодого охотника. Он довольно нежно кладет руку ей на плечо и сообщает шепотом, что прямо сейчас просто обязан начать выполнять задание учительницы, ибо он прекрасно осведомлен, насколько это важная миссия. Дин улыбнулся. Он всегда знал, что неповторим, но чтобы в таком раннем возрасте… Задумавшись о своих талантах, он чуть не проморгал момент, когда маленький Дин незаметно слинял от группы и скрылся в зеленых кустарниках. Дин взрослый перевел взгляд левее. Еще. Но там туман. Нет, должно быть… Что-то должно быть. Оно было, иначе он никогда не преодолел свою лень и остался ковыряться уныло в земле в поисках каких-то там букашек и философично размышлять над его влиянием на такой листик. Это скучно. Туман медленно сдает позицию. Пока одну, этого хватит. Дин кивнул сам себе. Верно, только странное светло-голубое свечение с дальнего обрыва и могло привлечь его внимание. Что там было? Дин не помнил. Он нерешительно направился вслед за своей маленькой копией. У сна нет границ, законов, у сна нет времени, у сна нет реальности. Здесь множество вселенных, и только человек с сильной фантазией способен был ощущить его, как жизнь. Если он до сих пор еще не пробовал ее вкус. Дин из тех, кого эта самая жизнь достала сверх меры. Его путь не длится и пяти секунд. Он с трудом помнил этот обрыв. Склонившиеся аркой высокие деревья, ярко-синее небо, примятая светло-желтая трава. Почему она такая, ведь стояло лето. Или осень? Он не помнит. Значит, это не играло роли. Ему казалось, что даже большой камень тогда был посередине выступа невысокой скалы, черт знает что забывшей на берегу этого озера. А на камне, обняв колени, сидел полуобнаженный мужчина. Тот, которого Дин никогда не видел в той своей жизни. Это не мог быть… он. Запрокинутая голова, взгляд бездонных глаз, обращенный к Небесам, уверенная линия шеи, плавный контур необычной формы подбородка. Мягкий белый свет не обошел и его, скользнув по оголенным узким плечам и напряженным мышцам рук, создав нежные тени тысяч оттенков, такие лишние для существа божественного и такие нужные. Потому что родные. Джимми. Почему это имя всплыло в голове первым? Это не может быть именно Джимми, ведь тогда он был чуть старше маленького Дина. Кастиэль. Это мог быть только он. Почему он здесь? Дин не мог отвести взгляда от задумчивого ангела. Его думы совершенно точно были слишком тяжелы, устало полуприкрытые глаза и закушенная нижняя губа. Так выглядит человек, решившийся на что-то, но все еще ждущий… позволения. Которого нет, нет уже давно, как и любого другого отклика. Ангел сам в ответе за свою судьбу. И тогда он расправил крылья, встал и в полуобороте взглянул на маленького Дина. Кастиэль не видел старшего Дина. А Винчестер смотрел на свою маленькую копию. Неужели он встретил Каса так давно? Разве это возможно… Чтобы еще в таком неосознанном возрасте в его глазах уже появилось восхищение? Влюблен тогда, влюблен сейчас. Играло ли это большую роль. Дин вздохнул и потер лоб. То, что он должен был увидеть. Он увидел. Вопросов много. Кастиэль босиком прошел по траве и присел рядом с маленьким Дином, который в совершенном потрясении, широко распахнув глаза, рассматривал его крылья. И в этом старший Винчестер был солидарен со своей копией – посмотреть было на что. Лучистое сияние, нежно-голубого оттенка, капля самих Небес, их сущности, облаченной в прекрасную форму, и в то же время только его волшебство. - Красиво, - смущенно буркнул маленький Дин в ответ на вопросительный взгляд ангела. Кас вновь улыбнулся непонятно и опустил голову. - Да, я тоже так думаю. Жаль, что придется с ними расстаться. - Почему? – не мог не сдержать любопытства маленький мальчик. И впервые Дин взрослый был благодарен своему любопытству. - Я не достоин носить крылья тогда, когда считаю что-то ценнее, чем они. Это автоматически считается за предательство и утрату веры. Кастиэль поднял голову и скользнул взглядом по нахмуренному лбу мальчика, по плотно сжатым губам и остановился на шее. - Но разве нельзя сохранить и то, и другое, признав одинаково ценными? – надо же, а ведь абсолютно не смущен присутствие божественного существа. - Жаль, что ты не сохранишь веру в хорошее, Дин. Тогда мы вместе могли бы их вернуть. На глазах крылья теряли силу. Словно молнии, словно гром, летел свет на землю, с презрением сорвавшись с перьев, и, было, исчезли в дали… Кастиэль вытянул руку, лишь на секунду блеснул в лучах солнца золотой кулон… Все исчезло. И свет, и ветер, и звук воды… Нарисованное художником по памяти. Чего никогда не было. На груди Дина – золотой кулон. Мальчик нахмурился вновь, повертел его в ладони и отпустил. Кажется, это Сэмми подарил ему на прошлое Рождество. А еще он забрел черте куда. Только он не помнил, зачем. *** - Дин. Взрослый Дин проводил взглядом самого себя, необычно задумчивого и серьезного. Только после он рискнул обернуться, и то слишком мало помедлив. Буря чувств в нем могла быстро и легко выдать его. Усталый взгляд. Искусанные губы и весь груз мира в одной лишь морщине на лбу. Ни капли не изменился, оказывается. Только проблем, забот стало больше, а радости – меньше. Зачем он заставил Дина забыть о себе? Зачем он оставил Дина? Зачем именно он? Дети всегда видят только правду, да и говорят чаще только ее. Это только взрослые считают это ложью, как будто сами не помнят, какими были. А может и вправду не помнят. Груз взрослой жизни часто заставляет забыть о чудесах, которые точно не спасут из передряги. Если маленький Дин тогда, с первого взгляда, мерцания, мысли безоговорочно поверил в ангела, почему он, взрослый Дин, не может сделать этого сейчас? Разве правильно это, держать себя в руках тогда, когда хочется переворачивать и переворачивать собственную Судьбу, пока она не поймет, что новая жизнь точно будет лучше? Он уже был покорен раз, зачем иллюзорно пытается выстоять второй? Если суждено ему до конца дней быть связанным с ангелом, почему он не может пойти и сказать ему это? Потому что он знает. Кас. Он и так все знает. И от этого только много, много хуже. Потому что молчит, не позволяет, заставил забыть. Какого черта все правят жизнью Дина за него? Почему он должен рисковать всем, собою в первых рядах, ради какого-то благо для всех, кто в это время наслаждался жизнью? Он никогда и никому не был ничего должен. И потому нет ничего естественнее, нежели подойти на расстояние сантиметра, провести кончиками пальцев по щеке и позвать по имени. А Кастиэль вновь опускает голову и отводит взгляд. Словно это не человек сейчас недвусмысленно коснулся его, словно еще можно было сделать вид, будто ничего не случилось, словно это было правильно. Нет ничего правильнее, чем следовать своему пути. Нет ничего сильнее желаний сердца. Нет ничего сильнее любви. Дин не ждет, Дин не спрашивает, Дин довольно уже делал этого. Он только неверяще касается холодной кожи, осмеливается провести подольше, задержать прикосновение, но это слишком опасно. Ведь перед ним ангел, в любую секунду готовый размазать его по стене тонким слоем. Но Кастиэль только кусает и без того истерзанные губы и не отстраняется. Опасность только раззадоривает охотника. Он уверенно теперь уж запускает руку в темные волосы ангела и пропускает пряди сквозь пальцы. Ангел робко качает головой, но его ладонь уже прижата к сердцу Дина. Пусть знает. Дин не врет, не пользуется, он серьезен, как никогда в жизни. Что уж тут, если ангел и стал его жизнью. Сердце бьется слишком часто, рвано, не определившись, то ли нежность его медлит, то ли собственная безбашенность его подстегивает. В любом случае, он не может остаться равнодушным. Особенно, когда в непонятном отчаянии Кастиэль сжимает его рубашку и встречается с ним взглядом. А в этом взгляде все. Все то, от чего мурашки по всему телу, от чего хочется заорать во весь голос, неважно что, хочется как-то выпустить всю ту лавину чувств, что пылает изнутри. Отпустить, сказать, сделать, поделиться, доказать. От чего подгибаются колени и пресловутые бабочки упорно рвутся к животу из сердца. Когда все… Все неважно. Потому что все недостаточно высоко. Не выше, чем любовь. Много чувств, мало времени, много пределов и много препятствий. Слишком поздно. Обнять Кастиэля тоже получается в пределах «так и надо». Обвить руками талию, притянуть, прижать. Не отпустит. - Мы вернем твои крылья. Сначала. Скажет. Еще раз заглядывает в омут темно-синих глаз, а после, подавив желание задержать дыхание, касается его губ. Сделает. Отпустит чувства на свободу. Заставит ареал души полыхать нестерпимо тем, что не выразить словами. Едва слышный вибрирующий стон – доказательство того, что это не прошло незаметно. Поделится. Прошептать вечные слова, а после… Поклясться, ловя чужое прерывистое дыхание. Докажет. Мало. Что могут поцелуи против силы чувства? Ничто, так, дырочки, через которые и подглядеть трудно, а подслушать… Трудно поверить. Холодные ладони скользят по горячей коже. Такой привычный контраст, но без него – никуда. Несмело поднимаются выше, по груди… Пока пальцы не касаются такого же холодного металла золотого кулона. *** Дин открывает глаза. Тяжело дышит, часто моргает, не может понять, где он. Одернув куртку, сползшую с бедер, он оборачивается. Кастиэль сидит на краю постели, сложив руки на коленях. Он не поднимает взгляда. Дину этого не надо. Он и так знает, и потому почти тяжелое, грустное и невыносимое звучит в воздухе так, как и надо. Расставить точки. - Ты был в моем сне.