весенние обещания

Они были просто детьми — Шерлок Холмс и Джон Ватсон из соседних домов. На самом деле у них во власти была целая вселенная. Шерлок был, кажется, пунктуальнее королевы; ещё не светало, когда он в своем несменяемом жилете бежал по сырой от дождя дороге. Джон всегда замечал его в окно, но особо не спешил, — знал, что друг любит корить его за опоздания, да и вылезать из-под одеяла не хотелось, — поэтому выходил из дома лишь с первыми отблесками зари, положив в карман немного сухарей. Первое время Холмс молчал, чувствуя спиной присутствие друга — красящееся в желто-рыжий небо словно выхватывало его из жизни, привлекало к себе все внимание. Иногда он хватал Ватсона за руку, единственного, с кем можно было разделить это природное волшебство, их волшебство над их пустой долиной реки. Только когда солнце заканчивало небесный пейзаж Шерлок недовольно качал головой и предъявлял претензии, но улыбка была слишком явной и счастливой, а ветер уносил с собой слишком много слов, чтобы Джон воспринимал все это всерьёз, поэтому обычно лишь часто-часто кивал и тянул друга куда-то вперед. Вокруг них брызгами расползалась жизнь и весна, пахнущая свободой. Холмс любил запускать воздушного змея, а потом смотреть, как он теряется среди редких прибрежных деревьев. Джон всегда приносил его по воскресеньям, чтобы услышать звонкий смех обычно кисло-серьезного паренька, пока Шерлок не замечтался и не отпустил веревку. Смотря на развевающиеся ленты хвоста, Ватсон только напомнил, что у него есть солдатики. Кажется, Шерлок был благодарен. Почти каждый день с реки долетал холодный ветер, пробиравший до костей. Он пролезал в окна, щели и двери, но ребятам было плевать — сухая прошлогодняя трава приятно кололась, в руках были наспех смастеренные мечи, а они падали на хитро торчащих камушках и смеялись. Шерлок часто болел, и в такие моменты даже нелепые кудри как-то оседали. Джон всегда приносил старые потрепанные книги с желтоватыми страницами, и они вместе смотрели как бьются ожившие пираты и великие мореплаватели, следили за ползущими по полу облаками пыли с Дикого Запада или вглядывались вместе с путниками в пугающую темноту. И пусть Холмс становился обидчивым и капризным до скрипа зубов, пусть, друзья друг друга не бросают. Холмс и Ватсон всегда были вместе. Вместе вылавливали рыбу из реки, крали лодки туристов, которые на самом деле оказались каноэ, словно у индейцев, и ходили в лес по ночам. Иногда Холмс сам творил волшебство вместо солнца — доставал из футляра лакированную скрипку и играл, играл легкие быстрые этюды, играл размеренные сарабанды и задорные мазурки. Джон был в восторге — и, возможно, Шерлок играл только поэтому. Еще они любили лежать на склоне холма, чувствуя спиной холодную землю, и говорить. О чем угодно, начиная с удачных уловок и заканчивая планами на будущее. Иногда Холмс брал чужую руку в свою, а Джон и не сопротивлялся — так спокойнее. Над ними догорал закат, цвёл апрель и кричали редкие чайки. Было уютно. А однажды Шерлок схватил Джона за рукав и посмотрел прямо в глаза — чуть настороженно, чуть пугающе, чуть нежно до першения в горле: — Скажи, мы всегда будем вместе? — Всегда. — Ватсон почти никогда не задумывался над такими вопросами. Они д р у з ь я, значит вечность будут ходить рука об руку и подставлять друг другу плечо, — Потому что мы лучшие друзья, верно. Кажется, Шерлок тогда скривился, но кивнул и понесся вниз со склона с глупыми выкриками. Им было хорошо вместе. А потом Холмс в один из тех бесконечных вечеров, набитых приятной прохладой и цветочными ароматами, вдруг прижал друга к себе и нашептал на ухо какую-то глупость: — Мы не просто друзья. А еще я уезжаю. Джону казалось, что его оглушили — ни пошевелится, ни сказать хоть слово. Шерлок почему-то улыбался как-то подозрительно-грустно, а потом исчез. Ватсон остался мерзнуть от недосказанности. Повисший в воздухе туман невысказанных слов раздражал — на глаза лезло сумасшедшее и осторожное: «Я тебя люблю». Наутро Холмс выглядел виноватой собакой. Джон чувствовал себя брошенным и ничего не смыслящим котенком. Весна слишком легко раздавала обещания. Сейчас у Джона Ватсона только серое небо Лондона над головой, похожее на плиту перед глазами и полурабочее сердце. Где-то на задворках сознания играет скрипка.