aveugle

Все тело — от макушки до пят — пронзила невыносимая оглушающая, испепеляющая и жгучая боль цвета весеннего солнца. Да, потому что была весна. И она вмиг стала темнее самой холодной зимней ночи. Он кричал так громко, что, казалось, связки от такого напора загорятся и сожгут его изнутри. Больно настолько, что хотелось выхаркать остатки своей разрезанной на кусочки войной жизни. Ривай думал — нет сейчас ничего хуже этой боли. Ощущение того, как рвется плоть, как кровь капля за каплей точит красным цветом зеленеющую на солнце весеннюю траву — все происходило быстро, но его сознание как назло исковеркало время. За те минуты, за которые каждая бордовая капля вырывалась наружу, он мог доехать от стены Мария до стены Шина. Каждая капля — вечность слабосилия и сокрушения. Он чувствовал каждую частичку своего тела и то, как она отделяется от него. Невыносимое мучение. Ударился головой. Он сильно впечатался в стену, рефлекторно закрывая опухшие глаза во время удара. Звон стоял невыносимый — пробирался внутрь, скользил по нервам и оседал на быстро бьющемся сердце, застревал в мышцах и давил на уже успевшую окатить его боль так, что крик один за одним продолжал вырываться из глотки. Ривай был готов на все, чтобы перестать ее чувствовать. Он бы пожертвовал каждым в тот момент, чтобы прекратить эту паразитирующую агонию, — будь то человечество, близкий друг или любимый человек. Ривай так думал, и ему не было тошно. Он ведь тоже живой. Орал оглушительно даже для самого себя, и его нельзя было не услышать. Глаза никак не хотели открываться, конечности никак не хотели слушаться. Слабость. Невыносимо. Он различил приглушенные его тупым звоном в голове голоса и приближающиеся тяжелые шаги. Кто-то бежал так быстро, что Ривай сжался в крике снова — комочек, тромб, который остался от прежнего сильнейшего воина человечества. Некто склонился над ним и слегка приподнял, аккуратно положив на большие руки и придержав ему голову. Больнее стало в сто раз — лучше бы к нему вообще никто не прикасался, а дал спокойно закончить эти мучения наравне с жизнью. Некто тяжело дыхнул в лицо — горячо и лихорадочно, убрал со лба окровавленные пряди и произнес спокойно-обеспокоенно: - Ривай! Держись, не уходи... Он узнал этот голос, потому что еще не совсем отупел от агонии. Он дрожал, выхаркивая кровь, и не мог заставить себя разлепить глаза. Но почему-то чувствовал ветер на радужках.

***

Проснулся будто в тумане. Веки — вялые, за ними свет, а тут — темнота. Лежал на жесткой койке — это точно. Запах — сырости и мусора — был так до неузнаваемости приятен, что Ривай издал пару нечленораздельных звуков, шмыгая носом и втягивая эту вонь в самую глубину легких. Он думал, что это лучше, чем чувствовать адскую боль, что, возможно, сможет отвлечься от агонии. Но через несколько тяжелых вздохов, вздрагиваний и неразборчивых стонов, Ривай с ужасом-успокоением понял, что не чувствует боли. Ни один нерв не вопил так, как совсем недавно, когда он еще мог держать мечи в руках. «Я...умер?» Попытался встать, но голова потяжелела и влилась в подушку, пронзая кушетку и валясь на пол. Ривай взмыл вверх резко и тут же опустился, с грохотом ударившись спиной о мягкое одеяло. Это было настолько реалистично, что он на миг поверил, что умеет летать. Голова кружилась, глаза закрыты. — Нет, — раздалось рядом. Ему не нужно было открывать давно закрытые глаза, веки которых могли бы уже с легкостью зашиться сами собой. Но к его удивлению темнота сама разрезалась, уступая место силуэту человека, который сидел возле кушетки так близко, что Ривай чувствовал его дыхание. Горячее и лихорадочное — как тогда. Он заставил его посмотреть. Ривай взвыл, и силуэт, состоящий из самых разных цветов, поплыл перед глазами — все стало настолько размыто, что он кричал уже не от боли, а от невозможности придвинутся к этому человеку поближе — тело не слушалось, а глаза, которые — он уверен — были закрыты слишком плотно, вдруг начали видеть. Слишком странно видеть. Человек опустил свою холодную руку на его горячий лоб и — Ривай не разобрал, но ему показалось, что он улыбнулся. Его улыбка поплыла по комнате, и Ривай хотел скорее дотянутся до нее, чтобы не упустить. Левой рукой он попытался ухватиться за силуэт, но в конечном итоге все, что у него получилось сделать, — это рассечь очередным всхлипом воздух. — Твоя рука... слишком... холодная, — говорить он мог с трудом, но почему-то казалось, что эта фраза слишком важна, чтобы оставить ее внутри. Послышались шаги — тяжелые, как тогда, когда ему было невыносимо больно. Он зажмурился, но с непреодолимым и почему-то противным чувством спокойствия понял, что все еще видит дымку и расплывчатые очертания человека, чьи холодные-теплые прикосновения возвращали ему здравость. Воспоминания вернулись какими-то обрывками, клочками, которые было очень трудно соединить в единую картинку — особенно в голове, свинцовой, разрывающейся — будто готовой взорваться. Он вспомнил, как ухватился правой рукой за плечо человека мертвой хваткой, когда он пришел на помощь во время бойни. Он хотел уцепиться за его форму обеими руками и в агонии разорвать ее вклочья, но левая почему-то не слушалась. Шаги, которые были слышны, кажется, отдалялись. Словно кто-то резко вскочил и убежал от Ривая подальше. Это и к лучшему. — Я... умер? — снова этот вопрос, который рассек его барабанные перепонки вдребезги — зазвенело так сильно, что даже сил кричать не осталось. — Нет, — уже привычно ответил человек, и Ривай утонул во всей этой родной теплоте его голоса. Солнце. Он напоминал ему яркое весеннее солнце, которое слепило глаза. Картинка ехала наперекосяк. Ривай начинал понимать, что больше не чует вонь — в ноздри въелся запах медикаментов. В глаза — образ человека, который рассекал все вокруг и плавал из одного угла его обзора в другой. Опять раздались шаги — громкие и отупляющие. На этот раз — он был уверен — шли двое, один из них слишком торопился и стучал своими сапогами будто бы не по полу, а по его нервам. Они возвращались. Ривай резко сфокусировался на силуэте перед собой, боясь потерять. — Капрал очнулся буквально минуту назад. Я сразу же побежала за вами, как вы и велели. Кто бы мог подумать... — Спасибо. Подготовь все необходимое. Сможешь примерно описать его состояние? — Я обычная медсестра, но... Вероятно, он чувствует фантомные боли. Он кричал. Я сначала испугалась... Повернулась к нему. Капрал явно пытался поднять руку, но у него не получилось. Сами понимаете... — Руки у него теперь нет, и это вызвало в некотором роде панику. — Да... — Что насчет ног? — Не знаю... навряд ли он что-нибудь понял... Два женских голоса, один уж слишком знакомый, второй — нет, резали слух, рвали что-то внутри, и от них тошнило. Ривай покачнулся где-то в своих мыслях, все еще продолжая фокусироваться на силуэте. Въедался взглядом в каждую черту его лица, пытался остановиться на губах, скулах, ямочках, появившимся от улыбки. Голова раскалывалась и ставила барьер между ним и нормальным восприятием — светлые волосы человека падали на лоб, сливаясь с кожей и с окружающим его белым светом, создавая родную-чужую цветовую гамму. «Наверное, я в больнице, и теперь у меня нет руки», — мысли путались, притупляя ход времени, шаги и голоса замедлились, как тогда, когда титан отгрызал его конечность, замедлился мир. — Неделя в коме. Никто и не надеялся... — Да. Идемте. Он побоялся, что если эти голоса-шаги настигнут его, то произойдет что-то непоправимое. Ему хотелось быстрее сказать, быстрее сделать... Ривай должен встать, взять его за руку и убежать отсюда подальше. Но он не чувствовал ног. — Послушай... Я... — он обратился к человеку напротив режущим по горлу голосом, облизав пересохшие губы — слова выговорить он мог едва ли, ощущая слабость во всем теле, — я так рад, что... мы живы... Вложив все свои силы в здоровую правую руку, отогнав прочь все голоса и стуки шагов в голове, визги и крики, появившиеся вдруг из ниоткуда, треск, скрежет и отголоски агонии, Ривай протянул ее к растворяющемуся в тумане силуэту, дотронулся до мягкой щеки, ощутив, как ладонь пробирает невыносимый холод, а находившееся долгое время в покое плечо хрустит и надламывается под тяжестью его желаний. — Я ударился головой... Сильно. Но я смогу видеть тебя нормально... Скоро, вот увидишь... — хрипел Ривай истошно, чуть не задыхаясь, — но пока я могу дотронуться до тебя... я знаю, что я жив... Рука тяжело упала обратно, Ривай завалился опять вверх, плывя под потолком, вновь опускаясь с треском на койку, и почувствовал, как засыпает под неуловимый рев раскалывающейся головы. Темнота, черствая и удушающая, окутала его, а человек рядом, холодный и такой близкий-далекий, все так же держал руку на его горячем лбу.

***

— Опять отключился. Надеюсь, что очнется в ближайшее время. — Ханджи, с такими травмами он держится молодцом. — Думаешь? Не знаю, как сказать ему потом... Дай-ка сюда эту бумажку. Холодно. Ривай выдохнул резко, хотел закашлять, но тело парализовало, и невидимые путы, позволявшие ему только дышать, впечатали его намертво в койку. Ханджи говорила тихо, но, сам не понимая почему, Ривай слышал ее слишком отчетливо — как будто она нависла над ним и орала прямо в ухо. — Рука до предплечья, две ноги выше колена, почти полностью утраченное зрение, — приглушенно читала диагноз она уже в который раз, и медсестра рядом тяжело дышала. — Это от удара головой? — Да. — Когда он проснулся, он видел? Медсестра открыла рот, но не успела ответить. Ривай начал кашлять-кричать, отрывая тяжелую руку от кушетки и стуча по ней с такой силой, что две женщины за столом резко подпрыгнули. Он то судорожно хрипел, то орал, что есть мочи — глаза распахнуты и смотрели вверх. — Ривай! — Ханджи тут же бросилась к нему, раскинув бумаги, приземляясь на ледяной пол у кровати и трясущимися пальцами вцепилась в его перевязанное плечо. — Больно, дура! — Извини! - она быстро отстранилась и проверила его пульс, потрогала лоб — теплый, поправила быстро одеяло, почему-то думая, что он слишком замерз. Ханджи и представить не могла то, как он чувствует себя, и как ему плохо. Она и не хотела пытаться. Как он устал. И выдохся. Ей хотелось поднять Ривая насильно с кровати, сказать «поднимайся, чертов коротышка, уже неделю валяешься без чувств». Взглянув на Ривая, она задышала чаще. Пыталась отогнать от себя то чувство жалости, которое невольно рождалось при взгляде на него. Еще бледнее чем обычно, он казался маленьким худым ребенком, истощенным, больным, увядающим. Смотрящим куда-то мимо. Наверное, Ривай пытался посмотреть на нее. Но не мог. Словно кукла, неестественно тяжело и надрывисто повернув голову в сторону Ханджи, Ривай сипло произнес: — Я видел. Выдохнула. Она знала о таких случаях, когда человек, утративший зрение, вдруг совершенно четко начинает распознавать запахи и звуки, и у нее, совсем не глупой женщины, даже не родилась мысль о том, что он может слышать их с медсестрой шепот. — Сколько минут прошло с моего первого пробуждения? — он все также смотрел мимо-на нее. — Десять от силы. Мы думали, что ты снова впал в кому. Он напрягся. Голова была легкой и боль ушла. Говорить стало немного проще, но звуки все исковеркались, разлетаясь по больничной палате отголоском старой агонии. — А сейчас что-нибудь видишь? — Ханджи спросила с опаской, очень тихо, будто закапывая этот вопрос в себя саму. — Конечно ничего, — тяжело выдохнул он, — у меня же глаза закрыты. Медсестра как назло открыла окно, и весна ворвалась внутрь. Теплая-холодная весна, во время которой погибали люди. Несильный ветерок пролетел мимо его широко распахнутых сухих глаз, встрепал волосы и опустился неприятным холодком на плечи. — Ривай, — проглотила слова Ханджи, — ты... — Я хочу полежать с закрытыми глазами пока, — резко перебил он ее, — чертова больничная палата наверняка настолько белая, что я скорее ослепну от ее белизны, если их открою. «Он знает. Не хочет верить, но знает». Вздохнув, Ханджи, нервно постукивая пальцами по ноге, поднялась с пола и подошла к столу, за котором быстро писала какие-то отчеты медсестра. Ривай услышал, как отодвигается тумбочка, шуршит лист бумаги... скрежет ручки, пишущей по ней. Она быстро написала что-то и передала листок медсестре. «На данный момент полное отсутствие зрения. Запиши в карточку». — Так опиши свои ощущения. Что ты чувствовал при первом пробуждении? Ты сказал, что видел. Что именно, насколько четко? — голос у Ханджи был выразительно спокойным, с нотками равнодушия, которое она хотела нацепить на себя. Она думала, что это неправильно — допрашивать его так сильно после всего, что он перенес. Она думала, что неправильно напрягать его еще сильнее сейчас, после комы. Она думала, что она та еще эгоистка. Ривай же думал, что у нее это плохо получается. — Капрал, речь у вас сейчас немного обрывистая, но после недельной комы такую можно назвать удачей, — голос медсестры напоминал голос Петры — такой же добрый и ненавязчивый, — когда вы проснулись, вам было больно? Что вы чувствовали? — Рядом сидел Эрвин. Я видел его расплывчато, но мог совершенно точно понять, что вижу. И белый цвет вокруг него сгущался. Не совсем чтобы я видел все четко, но очертания мог. Кстати, где он? Когда вы пришли, он ушел? — А? — медсестра непонимающе взглянула на женщину рядом. — Ханджи, что... — Оставь нас, — она махнула в сторону двери так резко, что медсестре ничего не оставалось, кроме как повиноваться и уйти. Ханджи подошла к окну и закрыла его. В комнате было уже слишком холодно, и даже весеннее солнце не спасало. Сжав кулаки, она несколько секунд не посмела обернуться, пусть и знала, что он совершенно не способен теперь ее видеть. — Ривай, — она подошла к его койке, на этот раз не садясь на пол, посмотрела ему прямо в глаза — было жутко и спокойно одновременно, — Эрвин погиб пять лет назад. Он лежал перед ней словно фарфоровая кукла, которую можно разбить и выбросить в ближайшую мусорку, или же пришить ей искусственные конечности и нянчиться до конца своих дней. Глаза — сухие и мутные. Губы такого же цвета, что и бледная-бледная кожа, словно их и нет. Скулы впали. — Скорее всего это галлюцинации. Тебе нужно отдохнуть. Он безжизненно моргнул, рот чуть приоткрылся, выпуская тяжелый вздох. — Кто тогда подобрал меня там? Ханджи молчала. Не было смысла отвечать на этот вопрос, ведь какая разница, если это совершенно точно был не он. — Я открыл глаза и не вижу тебя. — Я знаю. Она взяла его за правую руку и крепко сжала пальцами. Ривай попытался отстраниться, но ее хватка оказалась сильнее. Ханджи сжала его в тисках, будто боясь, что он сейчас расплачется. Пусть лучше повоет от боли, чем заревет. Она не выдержит этого. — Убей меня. Эти слова раздались в ее голове скрежетом острых когтей по вековой ржавчине, гулом шумного города по лесной глуши. Она могла оскалиться и свести брови к переносице, но продолжала все также с больной заботой пялиться куда-то в пустоту, коей были теперь его глаза. Ханджи хотела отдать ему свою руку или ногу, чтобы хоть немного все было по-честному. Когда она отпустила его, подоткнула одеяло и проверила снова его пульс, он не шелохнулся, а лишь повторил: — Убей меня. Когда она выходила из палаты, Ривай кричал и всхлипывал ей вслед, чтобы она убила его. Ханджи бежала по коридору и не могла заставить себя размышлять трезво. Что было бы с ней, будь она на его месте? Просила бы она его также убить ее? Любой бы сломался. Ханджи не знала, как ей теперь справиться. Просто убегала под его крики в глубину штаба и корила себя за то, что оставила его с желанием умереть наедине.

***

— Ты обманул меня, — Ривай протянул обе здоровые руки к силуэту, парящему над ним, — Эрвин. Забери меня к себе. — Нет. Тут очень холодно, — раздалось рядом далеким-далеким эхом. Силуэт взмыл выше и просочился сквозь потолок. Ривай резко распахнул глаза и чаще задышал. Почувствовал тяжесть на груди и провел по неизвестной ноше рукой. Липкие от пота волосы и стеклянные очки на ощупь казались совершенно чужими. Он погладил ее по голове — проснулась. — Прости, Ханджи. Я хочу жить. Темнота была не такой густой — серой, с вкраплением белого. Ривай знал, что Ханджи улыбнулась. — Мы обязательно вылечим твои глаза, вот увидишь, — она взяла его за руку, уже не так крепко, как в прошлый раз, а он не отстранился. Она — не галлюцинация. Она — настоящая, и она с ним. В комнате пахло медикаментами, весной, солнцем, холодом и человеком, который уже никогда не вернется.